Концертмейстер полностью

Родители Кати на время празднования ушли, и приглашённые на день рождения получили в своё распоряжение всю немаленькую площадь квартиры. В гостиной у Толоконниковых при желании можно было играть в футбол, а по коридору кататься на небольшом велосипеде.

Арсений преподнёс Кате изящный томик английского поэта Кольриджа из серии «Литературные памятники» с обложкой цвета хвойного леса в тёмное время суток. Кольриджа ему принёс отец. В те времена любые хорошие книги относились к дефицитным товарам, и их в основном не покупали, а доставали. Разумеется, у сотрудников Пушкинского Дома имелась возможность добывать то, о чём обычным книголюбам приходилось только грезить.

Арсения стихи английского романтика не затронули слишком глубоко. Когда он поделился с отцом планами подарить том Кате, Олег Александрович поддержал его в этом, пообещав в ближайшее время восполнить потерю домашней библиотеки.

Катя осмотрела презент с улыбкой, погладила корешок, с грациозным поклоном приняла присовокуплённый к Кольриджу букет розовых тюльпанов и легко коснулась губами щеки Арсения.

За столом собрались в основном ребята, которых Арсений неоднократно встречал в консерватории, знал по именам, иногда общался по учебным пустякам. Но были и совершенно незнакомые парни и девушки.

Ближе к концу застолья неожиданно появился Семён Михнов, педагог Арсения и Кати, вместе с женой Еленой, белолицей девушкой с огромными глазами. Он вёл себя раскованно, никакой дистанции между ним и студентами не ощущалось. Супруга его весь вечер молчала, не прикасаясь к пище, только выпила бокал белого вина. Видно было, что её немного тяготит это разудалое общество.

В тот вечер Арсений чокался только соком, хотя его и подбивали «не скромничать», поскольку все тут свои.

Когда застольные беседы начали приедаться, хозяйка поставила пластинку с популярными тогда танцевальными хитами, и гости, как по команде, принялись отплясывать на паркете.

Арсений удивился, что ему не кажутся эти песенки такими уж пошлыми и примитивными, как раньше. Плясать со всеми он, правда, не решился, но, когда Катя пригласила его на медленный танец, отказать не смог.

От Кати пахло вином и юностью. В один момент она прижалась к нему, задышала чуть чаще, но, не дождавшись от него того, на что рассчитывала, снова отпрянула.

Когда музыка отзвучала и танцующие принялись неохотно отлепляться друг от друга, Катя шепнула Арсению на ухо:

– Ты прям как скульптура. Красивый, но неподвижный.

Михнов с супругой жили совсем недалеко от Арсения – на улице Чапаева. Они предложили ему подбросить его до дому на такси.

Дома на расспросы отца, как всё прошло, Арсений ничего толком не ответил, только сказал, что было хорошо и весело.

После окончания весенней сессии Арсения Олег Александрович долго уговаривал сына поехать с ним в санаторий в Сестрорецк, но тот ни в какую не соглашался. Надо заниматься, задали на следующий год большую программу, а в санатории наверняка инструмент только в клубе, сможем ли договориться? Арсений выкладывал аргумент за аргументом и убедил в итоге отца, который уехал один, взяв с сына обещание всё же вырваться к нему подышать воздухом хотя бы на пару дней.

Знал бы доктор филологии подлинную причину сыновнего упрямства, не оставил бы его одного.

Но Арсений, несмотря на всю свою спокойную открытость и чистое простодушие, рано научился хранить и свои, и чужие секреты даже от самых близких.

Елену Михнову Арсению больше нравилось называть Алёнушкой. Что-то в этом сочетании букв, сначала отчётливо-белом, а потом будто тающем, сумеречном, завораживало его, окунало в кружева уютного детства и сладких сказок; и в то же время, когда он называл её так, иногда обращаясь к ней, а иногда просто в одиночестве мягко перекатывая на языке гласные и согласные звуки, в нём бушевало яростное, новое, безотчётное чувство: она моя. Бушевало, стремясь побороть стыд и страх, и от бесполезности такой борьбы доходило до исступления, до желания немедленно овладеть ею, где бы она ни была.

До встречи с женой своего консерваторского преподавателя отношения мужчин и женщин существовали вне Арсения, он воспринимал их умозрительно, со стороны, они никак не связывались в нём с физиологией. Часть его натуры формировалась в некой мёртвой зоне, недоступной не только чужому глазу, но остающейся непознанной и не открытой самим Арсением. Это его неведение о себе с определённого момента привлекало к нему женщин, но в силу того, что в Москве он большую часть жизни проводил за фортепиано, а в последний московский год чуть не сгинул под неподъёмными плитами рухнувшей семьи, ни к чему конкретному этот интерес не приводил.

Кто-то должен был пролить свет на ту его часть, что так долго пребывала в глубокой тени.

Семён Ростиславович первые месяцы занятий с Арсением ещё надеялся, что ему удастся заставить ученика перебороть сценобоязнь, но он довольно быстро отступился от этого, осознав, что если ученик преодолеет себя, то только сам, без чьего-либо участия, а вмешательство со стороны только навредит.