Концертмейстер полностью

О чём они говорили? О том, что в Ленинграде киоски «Союзпечать» совсем иные, чем в Москве, и что ленинградские белые и массивные будки выглядят так, будто в них продают не газеты, а молотки с гвоздями, что в Ленинграде гораздо больше военных на улицах, чем в Москве, и что нет ничего печальней, чем в дождливую погоду не успеть до развода мостов добраться домой, если живёшь на другой стороне реки, что над Петроградской стороной бывают удивительные, ни с чем не сравнимые закаты, что Арсений до сих пор не посетил Эрмитаж и Русский музей, что Лена никогда в жизни не бывала в Москве.

О чём они не говорили?

О том, что Лена, пробыв два года в браке, ни одного дня не испытывала такого счастья, о каком мечтала, что супруг каждую минуту разочаровывал её своим педантизмом, железным распорядком дня, где ей отводилось место после музыки, работы, чтения и ещё чего-нибудь неотложного, что он не умел завлечь её ни разговором, ни взглядом, ни жестом, ни улыбкой, опутывая её всегда одинаковой сладковато-липкой предупредительностью и глупыми вопросами «отчего она такая грустная», что ей нестерпимо надоело изображать, что ей хорошо с ним в постели, что для неё не секрет: секс для него – лишь часть его распорядка, ни больше ни меньше, с обязательными движениями, продуманными, в чём-то даже изобретательными, но не доставляющими ей ни малейшего удовольствия, что её тошнит от неизбежной перспективы прожить с этим «прекрасным человеком» до конца дней и что, когда муж уезжает к родителям во Всеволожск и остаётся у них ночевать, она спускается в расположенный в их доме «Гастроном», покупает маленькую бутылку водки, которую в народе называют «чекушкой», и выпивает её до конца, а в перерывах между стопками курит и плачет. Разумеется, они не говорили о том, что у Арсения, исподволь рассматривающего лицо своей спутницы, чуть неправильное, но самое красивое в мире, в памяти возникали тургеневские описания Анны Одинцовой из «Отцов и детей», особенно то запомнившееся ему место, где автор пишет о её немного толстом носе, «как почти у всех русских» (когда читал, ему показался этот пассаж чуть дурновкусным из-за слова «толст», совсем не подходящего красавицам, но теперь он, глядя на Лену, догадался, что имел в виду Тургенев и как такой, чуть утолщённый книзу нос, придаёт женщине неотразимую привлекательность), и ещё о том, что из «Отцов и детей» врывалось и подбиралось к нему с тихим коварством вот это: «Анна Одинцова вышла замуж, чтобы спастись от бедности»; и, уж конечно, они не говорили о том, что на Арсения из глубины его сознания сейчас набросились все его книжно-киношные знания о любви, и он не мог запретить себе гадать, что ощущает мужчина, коснувшись губами губ девушки. (Нет, он не представлял в этой роли Елену, он пока не утратил окончательного контроля над собой, но рядом сидела именно она.)

И когда голубок с голубкой бесстрашно начали миловаться почти у их ног, Арсений продекламировал любимого Блока, один из его томительно нерифмованных стихов:

Елена в ответ окинула его отнюдь не безучастным взглядом.

Чего они не заметили?

Того, как прошло время.

Она предложила не ждать трамвая, а прогуляться до Петроградской пешком.

– Обещаю продолжение экскурсии.

Они прошли по улице Гоголя до Невского, всеми своими окнами, витринами, кокардами милицейских фуражек и бляхами на кителях военных патрульных отбрасывающего солнечный свет на близкий шпиль Адмиралтейства, пересекли проспект под светофорное подмигивание и через арку Главного штаба, под которой удобней всего пролетать невскому ветру, вышли на Дворцовую, полную праздного народа, двигающегося хаотично и с суетливым восторгом глазеющего по сторонам. Зимний царский дворец, давно уже взятый в музейный плен, выглядел как будто ссутулившимся и уставившимся себе под ноги.

– Любопытно, что мы, проклиная всю царскую историю России, демонстрируем туристам исключительно её памятники. Не думал, как при таких плохих царях-угнетателях строилась такая красота?

– Не думал. Но мне кажется, что не все цари злодеи. Пётр Первый, например.

Лена иронично засмеялась:

– Ну да. С этим трудно спорить. Особенно в этом городе.

Они вместе с многочисленными прохожими втекли в улицу Халтурина, в чьё архитектурное устройство всё же просочилось устойчиво византийское, так ненавидимое Петром.

– Когда я прохожу здесь, – Лена остановилась на полукруглом мостике через Зимнюю канавку, – не могу избавиться от мысли, что во всём этом присутствует неуловимая ложь и вода этого канала не хочет втекать в Неву, сопротивляется, цепляется за все арки, за берега, за мокрый воздух. У тебя нет такого ощущения?