Концертмейстер полностью

Лене он выложил всё: торопливо, сбивчиво, с такой решительностью, словно от этой девушки зависело, прекратятся его страдания или продолжатся. Она слушала Арсения, и в ней бурно созревало такое нестерпимое желание близости, какое она за собой прежде не знала. Он не отдавал себе отчёта, что чувствует, но вся та мужская энергия, что так долго была в нём закупорена, готова была вырваться наружу незамедлительно. Поэтому им не потребовалось много времени, чтобы приладить друг к другу губы, руки, ноги, молодые, ничем ещё по-настоящему не насытившиеся тела. Ни он, ни она не сомневались в правильности и необходимости происходящего, не терзались, не просчитывали последствия.

Одна их жизнь кончилась, другая началась, и эту новую они ни за что не променяли бы ни на какую другую.

Экзамен, который, согласно договорённости Михнова с кафедрой, Арсений отыграл в классе, прошёл превосходно. Педагоги потом заинтересованно обсуждали с Семёном Ростиславовичем диковинную сценобоязнь студента Храповицкого, интересуясь, возможно ли избавить от неё талантливого молодого пианиста, ведь такой музыкант растёт, как же ему без большой сцены? Но Михнов только разводил руками, говоря, что всё испробовал и, увы, побороть это несчастье Арсений способен только сам. Постороннее вмешательство только усугубляет его состояние.

Каждый день, предшествовавший экзамену, Арсений встречался с женой своего преподавателя. Она звонила ему, и он, бросая всё, счастливый и сильный, бежал по улице Куйбышева до поворота на Чапаева и попадал в её объятия. Они строго-настрого условились, что сам он никогда не будет ей звонить и искать с ней встречи. Иногда им доставался всего лишь час, и они любили друг друга осознанно долго, чтобы растянуть всё на один длинный «раз». Но если выпадало остаться наедине побольше, то, наоборот, спешили дойти до конца, чтобы после короткой паузы снова погрузиться в сладкое взаимное обладание. И ни одна встреча не обходилась без спиртного, словно всякий глоток водки, вина или портвейна растворял в них страх греха и заставлял поверить, что будущее принадлежит им, что любовь сильнее всех обстоятельств и справится со всем вместо них.

Первое утро долгожданных каникул источало проникающие в комнаты через приоткрытые окна медленные запахи ленинградской сырости. Отец ушёл из дому очень рано, торопясь на международную конференцию, где, по его словам, планировалось участие нескольких очень известных специалистов по Пушкину из социалистических стран. Сквозь сон Арсений услышал, как папа сказал ему, что если он хочет с ним завтракать, то пусть просыпается, но перешедший вчера на четвёртый курс консерватории отпрыск замахал рукой, умоляя не будить его.

Сразу же после того, как сон нехотя покинул его, Арсений начал ждать звонка Лены. За эти десять потрясших его дней ни разу не случалось, чтобы она не позвонила. Он приучился к этому, ему не приходило в голову спрашивать её, куда девается в это время Михнов – скорее всего, уходит в консерваторию или ещё куда-нибудь, – и он почему-то не представлял себе, что возможно такое, что Семён Ростиславович останется на весь день дома.

Арсений заступил в некий волшебный двигающийся круг, где всё легко, всё называется Леной, где нет никаких преград, где спиртное не тяготит, а вдохновляет, где любой городской вид трогает до слёз, где все впечатления только потому ценны, что связаны с любимой женщиной, и нет ни сил, ни желания преодолеть эту томительно-прекрасную, растекающуюся, как прелюдии Дебюсси, центробежную тягу.

После их первой с Алёнушкой близости он пришёл домой ошарашенный, немного навеселе и сразу забрался под одеяло. Отец утром предупредил его, что будет поздно: приглашён на банкет по поводу защиты докторской – идти не очень хочется, но отказать нельзя. Арсений, не любивший, когда отец задерживался, тогда почти обрадовался этому. Такое счастье поселилось в нём. Необходимо побыть наедине с собой, чтобы попытаться это счастье пережить и подняться вровень с ним. Его постель казалась ему звериной норой, куда он заполз, чтобы набраться сил. Однако недавняя водка вздёргивала мысли, заставляла их прыгать, как на батуте, не давая возможности приземлиться на мягкое, ровное и спокойное. В один миг его кольнул нежданный ужас: вдруг употребление спиртного повлияет на его координацию и он потеряет виртуозность, которую наращивал много лет, за которую держался как за последнее спасение в профессии, как за то, что сохраняло надежду когда-нибудь всё изменить, исчерпать болезнь и выйти на сцену. Он в страхе вскочил, ринулся к инструменту, сыграл несколько виртуозных пассажей. Вроде бы всё в порядке. Всё как обычно. Руки – продолжение инструмента, инструмент – продолжение рук. Отпустило!

Одиннадцать утра. Когда же Лена позвонит? Наверное, скоро…

Арсений потянулся так сильно, что задел рукой о стенку. Впереди целое лето! И он проведёт его в городе, на улице Куйбышева, которая почти у самой Большой Невки поворачивает на улицу Чапаева.