Ну вот: всё съел, подчистую… Голодом морили полный день, не иначе. А ведь в городе, оказывается, трактиры на каждом шагу! С утра в них пьянь гуляет, вечером и работящие мужики подтягиваются отдохнуть. Чем можно так извести человека, чтобы он носился курьерским страфом мимо всех трактиров? Отощал за месяц, щёк так и вовсе нет более… Жена тяжело вздохнула, добыла из вороха теплых тряпок чугунок с мелкими варениками в козьей сметане, начиненными грибками да луком. До чего в городе дорогая сметана! Два арха за маленький кувшинчик… Деньги-то теперь, странное дело, можно и не считать, хватает их. Но привычка осталась. Как и страх перед мужем. Ни разу голоса не повысил. Ни разу не обозвал как следует и за косу не оттаскал. Словно неродная. Сосед в деревне вон – крепко любил жену, ревновал по пьяни, под праздник поводом биглевой упряжи порол для острастки. А Михр вроде и не замечет… Молчаливый. Весь в делах. Один раз только – теперь – и удосужился задать вопрос. Значит, всё же прикипела к душе…
– Накопилось, – потупясь и дергая передник, ответила жена.
Михр дожевал последний вареник, сонно морща лоб и вспоминая вопрос. Потёр затылок, заинтересованно прищурился. Уточнил, нагрета ли вода помыться. Само собой, всё готово…
– Раз накопилось, – продолжил он содержательный разговор, – тогда завтра сделаю, как Юта уговаривал, поведу тебя в трактир. Магру пробовать.
– Что за кушанье? – насторожилась жена. – Не знаю такого.
– Так твоё дело не готовить, а есть! – развеселился Михр. – Понимаешь? Тебе будут подавать и угождать. Настойки наливать и подбавлять сметанки. А ты сиди, кушай и привыкай, княгиня, что подают тебе. Пора уж учиться слуг держать в узде, мало ли, как сложится. Привыкай распоряжаться.
– Я – распоряжаться? – удивилась такой мысли жена. Тихонько засмеялась, прикрывая губы ладонью. – Ох, всё в городе навыворот. Мне сметанки… И подавать.
– Разбудишь до полудня, – буркнул Михр, вставая и направляясь в соседнюю комнату, где всегда готовы бочка с водой и полотенца для мойки. – Накопилось… Может, на рынок сходим до обеда-то, платок тебе куплю или ещё какую глупость бабью, чтоб наряжаться.
Заяц выбил лапой длинную бодрую дробь – разбудил. Марница зевнула, улыбнулась раннему солнышку, запутавшемуся в зелени ивняка. Доброе оно, бледно-золотистое, северное. Глянь на такое разок, и сразу поймёшь: не было опаляющий злой пустыни, быть не могло! Привиделась в страшном сне. Точно помнится самое последнее, уже перед пробуждением происходившее: обещание, нашептанное в ухо голосом Кима, про мамино ожидание и дождик. Такие приятные слова. Обнял ведь сам, по голове погладил и даже, кажется, поцеловал волосы. Хорошо обнял, крепко. С душой. Марница прикрыла глаза и улыбнулась, чувствуя себя совершенно счастливой. Разве дело – мужа себе ловить и силком уговаривать? Конечно, такого мужа, как Кимочка, второго и искать-то без пользы. Один он на всём свете. Один… Как глянет, так чувствуешь себя не княгиней даже… куда поболее. Обычной девушкой, доброй и ласковой. Рука к метательному ножу не тянется, грубые слова уходят, прищур насмешливый расправляется. Он ведь о прошлом вызнавать не станет, к соседям ревновать не возьмётся и сравнивать ни с кем не вздумает.
Заяц помялся, снова выбил дробь и зашуршал в траве. Неторопливо запрыгал в сторонку, туда, где зелень погуще и попышнее. Зелень! Как Кимочка-то страдал: нет леса, одна пустыня кругом, и потому нельзя просто помочь, без риска и без угрозы себе. Нитки из вышивки рвал, бледнел да покачивался. Ясно, отчего: он к тем ниткам добавлял свою душу. Другие и не заметили, а она-то разобрала.
Марница охнула, вскинулась на руках и огляделась. Не во сне пустыня привиделась, в яви! Клык унёс выра, а она увязла в зыбучем песке. Да так увязла, что и вспомнить нет мочи, нет сил даже мысленно впустить заново страх в душу. Не страх, хуже: отчаяние последнего дня. Марница села поудобнее и осторожно повернула ладони вверх, внимательнее вслушиваясь в их боль.
След от собственных ногтей, впившихся в ладони, ещё не разгладился. Ссадина от запястья и до локтя: это Клык нечаянно ударил, вскользь, когда пытался выбраться на холм и бил лапами. Ссадина совсем свежая, но не кровит. Боль тупая, вполне посильная. Значит, не сон? Марница вздрогнула и ощупала тонкую рубаху. За пазухой лежал, как она сама сунула быстрым движением – пояс Кимочкин. Тот самый, сестрой его подаренный, вышитый для свершения судьбы. По краю зелень кудрявая, рядом с ней цветки марника – розовые, лиловые да вечерне-синие в тенях. В середке весёлые зайцы бегут по своим делам хитрой тропкой.
Сказал же: «Я тебя вытащу», – припомнилось. И ещё что-то говорил, она не захотела толком запоминать, потому что Ким теми словами оставлял для себя не особенно много надежды.
