Марница нашла взглядом зайца, исправно укорачивающего зажатый в передних лапах сочный ивовый побег. Присмотрелась. Кто разберёт, в обычном она лесу – или в Кимовом, заветном? Зимы тут не ощущается, в тонкой рубахе не холодно. Если лес не прост, то прост ли заяц? Обычный на вид, сколь она разбирается в зверях этих, давно исчезнувших из привычной жизни: серый, пушистый, длинноухий. Мордочка смешная, розовый нос принюхивается к ивняку, широко посаженные тёмные глаза моргают и щурятся, отливают то карим, то лиловым…
То ли не видит её заяц, то ли не желает замечать.
– Нет, ты не мой Кимочка, – сказала Марница зайцу. Тот насторожил одно ухо, но более ничем не обозначил внимания. – Ты простоват для Кимочки.
Заяц ещё раз выбил дробь и одним прыжком нырнул в ивняк. Сгинул. Стало совсем одиноко. Ветерок качнул верхушки дальних сосен, они укоризненно заскрипели, полагая поведение ушастого невежливым. Так решила Марница. Облокотилась на кочку, посидела ещё чуток. Отдышалась от своих тёмных мыслей, болью сжимающих сердце. Где Ким? Жив ли? Ведь свой пояс отдал ей… Домой отослал. Не к добру.
Ивняк снова зашевелился. Из веток, которые услужливо раздвигались и ласково гладили волосы и руки, выбрался пастушок. Молоденький, лет двенадцати на вид. Тощий, вихрастый, рыжий. Личико лукавое, с прищуром – и всё в конопушках. Глаза быстрые, серые, порой голубым взблескивают. Пастушок почесал затылок, глядя на Марницу. Шмыгнул носом.
– Фимочка я, – звонким детским голоском сообщил он. – К тебе послан. Меня вон, за вихры оттаскали, чтобы здороваться выучился. Ну, значит, учусь: здравствуй.
– Тоже заяц? – Марница невольно улыбнулась странному и милому родичу своего Кима. – Мне Тингали говорила о тебе.
– Ох, мамка Тинка шьёт да перешивает, – пожаловался пацан. – Щекотно это, когда иглой да в бок! Ты скажи ей. Щекотно! Неужто нельзя с одного раза спроворить узор толково? Я уж далее сам доучусь. И тётка туча воспитывает. И лес весь старается, науку даёт. Дед Сомра меня тоже не бросает, сказками балует да ягодой задабривает. Мамка бы лучше вышила мне лукошко или там – цветок новый. Чужеземный.
– Тебя прислали жаловаться? – заподозрила подвох Марница.
Рыжий поскреб затылок усерднее прежнего, сморщил нос и нехотя помотал головой. Говорить о деле ему не хотелось. Скажи сразу – и уйдет гостья, и опять сиди учись…
– Я поговорю с Тингали, – пообещала Марница. – Чтобы и цветок вышила, и даже лодочку. Пруд тут есть?
– Пруд есть, но мал, – отозвался пастушок. – Воды бы неплохо вышить поболее. Болото дедово – оно велико, но озерка у нас нету… Беда. – Он виновато дернул плечом. – Ну, не беда… Это я хватанул лишку. У тебя беда – это да, это уж всерьёз, это без мерки горечи и только на донышке малый осадочек надежды. Пропал твой Ким. В лес явился, деду поклонился. Кем хочет, тем обернётся… а только к людям не вернётся.
– Складно, – похвалила Марница. – Его наука?
Рыжий гордо кивнул. Знакомым, резанувшим болью, движением дернул вихры чёлки, пропустил меж пальцами. Хитро подмигнул. Стало окончательно понятно: он и правда видел Кима. Вроде, вздохнуть бы и сбросить груз боли: жив, не сгинул в пустыне. А только не получается пока радости. Как это – к людям не вернётся?
– Толком рассказывай, – попросила Марница. – Что за беда? Он здоров?
– Лес добрый, лес нас лечит, себя не жалеючи, – улыбнулся Фимка. – Ты мамке Тинке скажи: пусть ещё сказочку сошьёт. Лесу в подмогу. Ветла старая вся посохла, и сосна вон – скрипит натужно. Трава на горушке повысохла под корень. Трудно лечили. Но вылечили, как иначе? Только видишь как: по всем законам наш он теперь. Совсем наш. Лесной. Сам в канву нырнул – вернулся, сам Сомру позвал и подмогу получил, сам выдержал бой и лечиться в лес Безвременный явился… Да сверх того просьбу его дедушка исполнил: тебя сюда вот дотянул усом, не бросил на полпути замерзать да замокать. В пустыне не оставил, в песке зыбучем, где людям в то время не было дозволения выжить. Что ещё? В девку болотную не обратил. Жаль… – рыжий снова хитро стрельнул глазами. – Мы бы играли, ты бы меня за пятку хватала, а я верещал. Опять же, хорошая подружка лесовику – девка болотная…
Марница вздрогнула и побледнела. Жить в безвременном болоте и хватать зайцев за пятки ей не казалось интересным. Дома ждёт мамка, родное подворье стоит краше прежнего. Кошка трехцветная моет лапы, обещает дому гостей. Людям надобна людская жизнь, никак не лесная, сказочная. И дети настоящие, а не нашитые нитками на вышивке. Пусть и зовёт этот Фимка мамой Тингали, но ведь это неправда! Точнее, не человечья правда, а детская сказочная, где всё «понарошку»… Ким шагнул во взрослую жизнь, теперь не будет ему здесь покоя и счастья. Или – будет? И зря она пыталась свои мечты о доме вложить в его голову? Силком в невесты напрашивалась…
– Фимочка, вымогатель пушистый, – с оттенком злости в ласковом голосе шепнула Марница, – ты доберёшься когда до дела? Что ещё мне выпросить у твоей мамки, чтобы получить ответ?
