Рыжий расплылся в счастливой улыбке, пошарил рукой в густой траве и добыл лукошко, полное ягод. Всяких, на выбор. И малина душистая, и брусника глянцевая, и черника сизая с туманным налетом… Подвинул и рукой показал: угощайся.
– Есть условие, – не стал скрывать он. – Я теперь лесу здешнему приятель не простой, а важный и значимый. Если и не хозяин, не дорос пока что, то заяц точно наиглавнейший. Тинку хочу в гости зазвать. Чтобы пошила и со мной поболтала. Как с большим, без глупого тыканья иголкой в бок. Обещаешь потолковать с ней? Слово дай. Я хоть и мал, но лжу людскую разбираю крепко.
– Слово даю, – сразу согласилась Марница. – Не лжу, а ложь.
– Не учи, не твой черёд, – насмешливо фыркнул мальчишка. Снова дёрнул себя за вихры Кимкиным знакомым до боли движением. – Ладно, не лжа… не ложь. Я тут важный, в своём праве. Дед Сомра сказал: Киму нет дороги назад. Пусть пока что в шкуре побегает, прошлое подзабудет, душу подштопает. Ну да, сказал. А я – заяц. Я на его прямой завет враз свою кривую петлю добавлю. Пусть в шкуре бегает. И память не бережёт… пока что. Но возвернуть забытое сможет, вот какова моя добавка. Ты иди тропочкой к опушке. Неторопливо иди, гляди по сторонам да примечай всяко-разно. Зверья в лесу много. Узнаешь своего Кимочку верно, поясок ему повяжешь, может, он и выберется из тени нашего безвременья.
– И дальше что? – быстро уточнила Марница.
– Как это – что? Дальше тебе ничего уже не прибавить и не исправить, – уперся рыжий. – Силком в дом не потянешь. Мы, зайцы, прыгучи – страсть. Я хоть и мал, но всё продумал крепко. Ты его любишь – из лесу дорогу ему дашь. Он тебя любит – сам к порогу выйдет да узнает.
– Тебя бы, сволочь ушастую, полечить от наглости, – обозлилась Марница, озираясь по сторонам в поисках нужной травки, – хоть крапивой!
– Не догонишь! – звонко рассмеялся пастушок и сиганул в ивняк так резво, что только пятки мелькнули. – Болотница, болотница! Только тронь за пятку, все слова свои заберу назад, и настанет уговору конец!
Его смех пробудил весёлое многозвучное эхо, которое ещё долго взлетало и падало, радуясь ловкой шутке… Марница сжала пояс в ладони. Огляделась, безнадежно и устало. Чужой этот лес. Сказки в нем живут. Вот только стать частью их плетения ничуть не радостно, да и легкости в заячьих уговорах не заметно. Откуда ей знать, запала она Киму в душу – или нет? А ну как она выманит Кима из леса, лишит прошлого, а новое счастье и не сложится, нет его, общего для двоих! Сама всё придумала, сама построила из песка терем… Получается, Киму ответ за то держать? И всего лишь потому, что хитрый рыжий пацан желает запрыгнуть на его место и хозяином леса стать со временем. Хотя какое тут время – в Безвременном лесу?
– Плохой уговор, – тяжело выдохнула Марница. – Нельзя так! Сперва надо его душу спросить, а потом уж мою… Эй, заяц! Не могу я завязать пояс. Получится удавка, а не доброта. Слышишь? Дурак ты покуда, не дорос выплетать сказки. Тебя ещё иголкой колоть и колоть! Так Тинке и скажу: пусть колет без сомнения, пока из щекотки настоящая боль да жалость к живому вырастут.
На ответ Марница не надеялась. Разве такой неугомонный, не знающий укорота пацан второй раз вернётся? Тем более, обозвали и пригрозили отстегать крапивой. Лес возмущенно зашумел, снова качнул листвой то ли укоризненно, то ли сочувственно. Знать бы, на чьей он стороне? Марница сухо усмехнулась своим нелепым мыслям. Кое-как поднялась на ноги, охнула: ниже колена так болят – словно ошпаренные… Все косточки ноют в теле. Но идти надо, из леса чужого выбираться. Только – куда? Ни тропочки, ни дорожки. Только злющая крапива в рост со всех сторон.
– Мстительный пацан, – прищурилась Марница. – Ну, я всерьёз с мамашей Тингали поговорю. Пусть воспитывает.
Пояс оттягивал руку, и Марница сунула его за пазуху, где он и прежде хранился. Горько нахмурилась, окончательно решила идти напрямки и не рассматривать зверей. Киму наверняка в лесу будет лучше. А своя боль… она своя и есть. Ну – не сложилось… Уже сколько раз не складывалось. Может, настоящая любовь в жизни встречается реже, чем говорящие зайцы в волшебном лесу.
Рыжая голова пацана огоньком замелькала в крапиве. Он шипел, охал и всхлипывал, но шёл упрямо. Появился на полянке – глаза полны слез, вся синева в них погасла, а серость стала тусклой, даже болезненной.
– Иди, пожалею, непутевый, – вздохнула Марница, разом утратив остатки злости. Сама подошла, обняла за плечи. – Подуть надо, пройдёт. И чего ты полез в заросли? Я бы сама прекрасно пробралась, мне даже в пользу. Когда кожа ноет, душу меньше щиплет.
– Дед осерчал, – всхлипнул рыжий и звучно шмыгнул носом. – Сказал, нельзя глупо выкладывать петли поверх его решения. И условия от себя нельзя. И что я вымогатель, тоже подтвердил. Только неправда. Я скучаю по Тинке, – серый глаз хитро прищурился. – Тут ещё подуй. Тоже больно – страсть.
– Ну ты и прыщ, – заподозрила Марница. – Все слова у тебя с двойным дном.
Рыжий хихикнул и кивнул. Подобрал свое лукошко и отдал прямо в руки, бережно.
