– Малёк, руку заводи внутрь и оттягивай мягкое тело, – велел Ларна. – Ронга, осторожно поддень край и чуть приподнимай сюда, под углом… хорошо.
Пластина снялась в считанные взмахи ножа. Выры на берегу и в воде от удивления забулькали, я возгордилась работой Ларны. А что? Мне можно, я свое дело закончила. Сижу и глазею, зато он не отвлекается, сосредоточенно щурится и никого не слушает. Серо-розовое тело выра чуть вздрагивает, оно рыхлое, похожее на тесто. Как мне показалось, это тело себя едва держит – панцирь такой туше необходим. Ларна попросил топор, в два коротких точных движения наметил трещины на правом боку выра. Стал срезать выделенную узкую дольку бокового панциря, избранную для удаления. Закончив, попросил полить выра и подточить нож, присел, прощупывая тело.
– Тут жилы. Их не трогать, – бормотал этот выродёр. – Здесь копится сила, поперёк резать нельзя. По волокнам пройдём, разберём пучками. И далее надо попасть сюда… Ладно же. Давайте нож. Готовьте нитки из жил и толстую иголку, сапожную. Порошок подорожника, серый донник из ларца и белый мох, Хол. Надо поливать и по мере сил останавливать кровь. Ронга, мне потребуются все твои шесть рук. Как полезу в полость, будешь зажимать прореху. Не получится – придётся останавливать ближнее сердце. Не хотелось бы… Нож привяжите на ремешок.
– Я дедушку Сомру уже прошу, – пискнула я ослабевшим голосом, ощущая себя очень маленькой и не способной сделать ничего взрослого для Ларны и раненого выра.
Ларна не отозвался. Он резал тело выра уверенно, быстро. Хол без суеты протирал тело, засыпал раны порошком. Юта разводил кромки и держал, как указано. В какой-то момент Ларна задумался, оценивая глубину надреза. Кивнул, отложил нож и ввёл в щель ладонь. Движением пальцев нечто подцепил – выр даже во сне изогнулся от боли – и резко вырвал. Что он достал, я не успела понять и рассмотреть. Длиной оно было не более пяди, тёмное с прожелтью, густо покрытое гноящейся вырьей кровью. И, кажется, подвижное. Тошнота вынудила меня отвернуться: на редкость мерзкое зрелище, из живого существа достают нечто, его жрущее и убивающее. Я услышала хруст, обернулась… и поняла, что уже поздно разбираться, кто или что вредило выру. Ларна раздавил эту гнусь прямо на бревне, в локте от моих ног. Пришлось опять дышать и морщиться, виновато признавая свою неготовность наблюдать за выродёром, потрошащим выра. А как иначе назвать дело Ларны? Не зря именно его искали и звали. Пожалуй, сами выры хуже знают, как вскрыть панцирь, что под ним находится и где в точности. Они по природе – водные жители, а резать можно, как я думаю, только на берегу. Опять же, наши руки, человечьи, с мягкой чувствительной кожей для такого дела куда получше приспособлены, чем суставчатые жёсткие пальцы самих выров.
Пока я думала и отпивалась водичкой, по просьбе Ронги переданной во фляге с берега, выродёр не прекращал работы. Зашил рану и начал второй надрез выше, у самой середины голой спины выра. Рука двигалась уверенно. Щель в тканях тела делалась всё глубже. Дойдя до стенки полости, Ларна сообщил об этом и ненадолго остановился. Сунулся в воду, промыл руки до самых плеч. В одной повязке на бедрах он смотрелся странно. Полосатый. На лице загар, затем белый след от моего платка, дарёного. Снова светлое тело под рубахой. Ноги загорелые, а стопы белые.
Удивительно, какие люди разные! Возьмись кто выявлять неущербных… да с ума сойти можно! Малёк гибок и тонок, но вполне хорош и силён. Ким тоже не широк. Но Ларна – особый случай. Мне на него глядеть даже чуть неловко. Уж очень он… неущербный. Я прежде как-то и не задумывалась. Насмешливую злость в глазах рассмотрела после первого боя, она там накопилась пополам с усталостью и болью. Славу выродёра, на страхе и тайне замешанную, ещё до встречи узнала, с чужих слов… Его жёсткую доброту позже разглядела и признала. Но целиком Ларну, человека – я, оказывается, и не воспринимала. Как-то по-детски глядела на него. Из-за братова плеча, что ли… Теперь вот иначе вижу того, кто однажды обещал оберегать меня от всяких бед, и свое слово держит. Гляжу в его спину, по которой сила гонит длинные, как морская волна, бугры жил, примечаю старые шрамы. Летопись его выродёрства? Или они ещё старше, из детства…
Он ведь и рыбаком был, и шааровой собственностью, и учеником столичных выров. Кем он только не был, так-то точнее. Одни гнутся от тяжести обстоятельств, как тот пьяный грязный тип – Барта. Другие – полнейшую неущербность приобретают. Мне тут, у воды, хорошо слышно, что на берегу шепчут зеваки. Девки вон – отдельной страфьей стайкой сбились, охают, вздыхают. С первого взгляда опознали то, что я не рассмотрела за столько времени! Мужскую красоту северянина. Особенную, в которой сила и ловкость переплетаются со сказками о знаменитом выродёре… Что девки надумали, я знаю. Опять явятся под окна, станут князем величать, вздыхать и в город на гулянку выманивать. Странно, но в этом мне чудятся какая-то обида и несправедливость. Хотя если разобраться…
Додумать мысль не удалось.
