Игенау выбрали главным в прошлом году. Сын простого охотника, он в свои девятнадцать был опытнее и ученее многих старцев. Игенау мастерски имел находить и читать метки и зарубки, оставленные людьми и зверьем на деревьях, и по ним брать след. Бросив взгляд на едва примятую траву или притоптанный снег, он мог рассказать о том, что за зверь здесь был, да куда направился, бегом ли, шагом ли, болен он или здоров, голоден или сыт, в охоте или просто гуляет. Но даже с такими выдающимися умениями Игенау поставили главным лишь потому, что Ванора, которого все единогласно избирали каждый год, сломал ногу и всю осень и часть зимы был вынужден сиднем сидеть в своей избе. А Вида, хотя он и знал лес, как свою ладонь, ничем выдающимся похвастать не мог — ровно такой, как и все. Не хуже, но и не лучше.
— Эх, — вздыхал он. — Два года. А если и тогда не выберут?
Сейчас они исследовали тропку, прозванную охотниками Мреющей. Она и впрямь то показывалась, то исчезала в усыпанной листьями траве. Игенау нет-нет, да и прикладывался ухом к земле, а потом вскакивал и с озабоченным видом что-то бормотал под нос.
— Чего ты? — спросил его Вида.
— Сам не пойму, — почесал запачканный землей нос Игенау. — Что-то сменилось. Земля глухо стучит, будто пустая внутри. Надо Ваноре сказать.
Вида тоже припал к земле и прислушался, но ничего, кроме своего дыхания, не услышал. Они отошли уже далеко от дома и приближались к месту, где лес словно распадался на два куска — живое редколесье и гиблое темнолесье. Даже самые опытные охотники туда не совались, ибо знали, что ни зверя, ни птицы там не водится, а лесорубы даже в шутку не говорили о том, чтобы валить в темнолесье деревья. Эта часть леса, как говорили, была вотчиной бестелесных духов — теней прежних охотников и обходчих, нашедших свою смерть под тысячелетними деревьями, и нарушать их покой не дозволялось никому. Вида, слушаясь наказа Ваноры, никогда даже не подходил к темнолесью, но не из-за страха, а из почтения. Разве дух не имеет права на отдых? А уж духа-хранителя, защитника этого леса, и вовсе не нужно беспокоить по пустякам.
Они прошли еще чуть, теряя и находя тропинку, пока не уперлись в огромный дуб, перекрывавший собой ход дальше в лес.
— Поворотили, — махнул рукой Игенау. — Домой.
За дубом стеной росли деревья такие старые, что казались выточенными из черного камня. Он них несло гнилью, с веток сыпалась серая труха, а земля под ними была покрыта мертвым сухостоем. Вот оно, темнолесье!
Вернувшись на торную тропу, они дошли до дома Игенау, стоявшего чуть вдали от дороги, ведущей в Угомлик. Мать Игенау, крупная шумливая баба, завидев друзей, бросилась месить пироги, коими славилась на весь окрест.
— Видочка! — заголосила она как по покойнику. — Мелесгард-то надысь сказал, что тебя не узнать, а я не верила! Совсем птенцом улетал, а орлом вернулся!
И она потрепала его по щеке. Несмотря на то, что Вида был сыном знатного господина, матери Игенау он разрешал любые вольности. Она могла и отсчитать его за долгие гулянья по лесу, и стегнуть хворостиной за ободранные ладони и порванные штаны, и по-матерински обнять. Вида любил ее как родную тетку и старался без нужды не расстраивать.
— Вот уж приятно слышать! — ответил он, усаживаясь за стол. — А мне ж такого не видно.
Игенау сел рядом.
— Слыхали вести? — спросила его мать, вымешивая тесто. — Я, почитай, токмо от Кьелепдаровых воротилась. Бедняга-хозяин волосы на голове рвет — евоный охотник средь бела дня сгинул.
— Везнай? — хором вскричали юноши.
— Он самый, — подтвердила мать. — Был и нету таперь. Пёс его только бродит вокруг, на всю округу скулит.
Таких новостей друзья не ждали. Везная, молодого охотника, жившего близ Прилучной Топи, они знали хорошо. И пропажа его страшно их опечалила.
— Куда ж он мог деться? — спросил Вида.
— А кто ж его знает? — пожала плечами мать Игенау. — Кьелепдар говорит, что силки ставить пошел. Сказал, что туда да обратно только сбегает, а к вечеру будет. Но ни вчерась, ни сегодня его не было, только собака вернулась.
— Неужто пес не может показать дорогу? — предложил Игенау.
Собак в Низинном Крае охотники учили в случае нужды идти за помощью да приводить ее назад.
— Пытались! Кьелепдар с сыном своим Хольме в лес глубоко зашли. Но пес словно ополоумел — все на разные тропы их вел. Иверди тоже с ними пошел. Ни капли крови, ни единого лоскутка с платья не обнаружил.
Пироги друзья ели молча. Им было ужасно жаль Везная, который вот так страшно пропал в лесу. Виде хотелось верить, что молодой охотник еще отыщется, но по рассказам обходчих он знал, что выбраться из лесу, коль ты заплутал и сошел с пути, не удавалось почти никому. А думать о том, что Везнай попался медведю или дикому кабану, было и того хуже.
— Может, мы тоже поищем? — предложил Игенау, словно прочитав мысли Виды.
— Сиди уже! — одернула его мать. — Есть кому искать!
Игенау надулся, но спорить с ней не решился. Только заворчал себе под нос:
— Бабе дай волю, она тебя к себе цепью прикует…
