А ненужные да нелюбимые дети, оплакав свою бедную мать, поселились у тетки, в самой маленькой комнате, какая только сыскалась в доме. Целыми днями, предоставленные сами себе, они играли позади двора в камешки или собирали цветы или разжигали костерок и долго сидели, глядя на пляшущие огоньки, которые с веселым треском тухли в ночи.
— Когда мы вырастим, — вслух мечтал Итка, обняв сестру, — мы уйдем отсюда и отравимся в путешествие. Обойдем весь свет и увидим такие чудеса, каких никто до нас и не видывал!
— А когда это будет? — спросила Ойка, мечтая, чтобы этот день наступил как можно скорее.
— Так кто его знает? — пожимал плечами ее брат. — Год аль два.
Ойка понятливо кивала. Год — это, конечно, долго, но она подождет.
Однако через год они хоть и немного подросли, для настоящего путешествия все же еще не годились.
— Пусть работают, — решила Мала и приставила двух сирот к самой тяжелой, самой грязной работе.
Со временем Итка вытянулся и похорошел. Черноволосый, со светлой кожей и зелеными глазами, тонкий, как струна, с высоким певучим голосом, он, по крайней мере, был приятен взору, так что Мала сменила гнев на милость и редко когда ругала его или била. Итке был положен и больший кусок, и платье поновее, и башмаки поцелее, и подарки по праздникам, а вот Ойка как была дурнушкой, так и осталась, потому ни доброго слова, ни ласкового взгляда она не заслуживала.
— Бедная уродица! — иногда вздыхала Мала. — Тяжко ж ей придется…
И тут же принималась ругать бедную Ойку почем зря.
Едва петух прокричал свой утренний призыв, Ойка, как и все другие работники, была уже на ногах. Мала, осипнув от крика, носилась по комнатам, как угорелая, только и успевая указывать, что нужно было помыть, где прибрать, где вымести пол, где застелить кровати. Через три недели в Олеймане должна была состояться самая большая ярмарка в этом году, и в город уже начали съезжаться первые гости: купцы, везущие со всего света свой товар, украшали лавки тряпичными цветами и лентами, канатоходцы, факиры и прыгуны с самого утра начинали готовиться к представлениям, коими обычно начиналась и завершалась любая ярмарка, а бродячие музыканты, рекой стекавшиеся в праздничный Олейман, на разные голоса исполняли песни, услышанные и выученные ими где-то далеко отсюда.
Даже такой захудалый постоялый двор, какой держала Мала, в дни ярмарок был битком забит, а люди, приехавшие тратить, втридорога платили и за дрянное пиво, и за подгоревшую еду, и за затхлые темные комнатенки, и за все то, за что в обычные дни не дали бы и медяка.
— Ойка! — захрипела Мала, увидев бегущую к ней служанку. — Быстро на кухню!
Ойка со всех ног помчалась по лестнице вниз, туда, где уже, обливаясь потом, гремела горшками стряпуха и трое ее помощниц.
— Тесто меси! — услышала она новый приказ и, взобравшись на скамью, чуть не нырнула в огромный таз.
Хлопали двери, кричали служанки, слышался топот множества ног — все были приставлены к работе. Ойка только и успевала подавать на раскатку теплые и мягкие комы теста, которые тут же набивали тушеной капустой и мясом и ставили в печь.
Итка, отправленный вместе с двумя другими работниками на ночной торжок, притащил корзину моркови для сладкой запеканки, большой кусок сахара и мешок яблок.
Хотя только-только стало светать, Итка уже не чуял ног от усталости. Он чуть не надорвался, пока нес на себе покупки, и сейчас отдал бы все на свете, лишь бы оказаться в постели и подремать хоть до полудня. А ведь еще нужно было почистить стойла, перетрясти перины в гостевых комнатах, наломать хвороста да сделать тысячу дел, которых задала ему Мала.
Итка не мог понять, как его щуплая низкорослая сестрица еще не упала замертво, как у нее достает сил стоять на ногах и с невозмутимым видом вымешивать тесто. Он даже позавидовал ее стойкости и терпению, которых у него, Итки, сроду было ни сыскать.
Он присел подле сестры и начал смотреть, как ее маленькие, красные от напряжения руки мнут огромный ком.
— Итка! — услышал он окрик Малы и подскочил на месте. Хозяйка стояла в дверях, готовая, как ему со страху показалось, оторвать голову. — Чего прохлаждаешься, стервец! Быстро за работу!
Итка бочком, стараясь не попасть под горячую руку, проскочил мимо Малы и побежал во двор.
Только к обеду Ойка закончила на кухне. Кухарка, вся мокрая от пота, отерла жирные руки о передник и, охая, повалилась на скамью. Все было заставлено свежими пирогами, такими сочными и румяными, что у Ойки, с утра не бравшей в рот ни крошки, свело живот.
— Ну, не грех и чаю попить, — предложила кухарка. — С пирожком-то.
Ойка выбрала самый горелый пирог, такой, какой даже жадная Мала постеснялась бы подавать гостям, и отрезала от него два кусочка. Себе она взяла по привычке тот, что был почернее, а все еще охающей кухарке предложила другой, не такой спекшийся.
Едва она опустилась на низкий стул, как прибежала еще одна запыхавшаяся служанка.
— Где Итка? — выдохнула она, держась за бочину. — Его Мала ищет! Постели наверху лежат, как и лежали!
