Мала помолчала, обдумывая такое предложение. Конечно, она и сама давно хотела избавиться от Ойки, но где взять еще одну пару рук, готовую работать за кусок хлеба и крышу над головой? Служанки нынче пошли дерзкие, такого отношения, какое позволяла себе выказывать к нелюбимой племяннице Мала, терпеть сроду бы не стали, тут же собрали бы свои пожитки и ушли со двора.
— Да и брата ее гони, — прервал ее размышления супруг. Она давно недолюбливал смазливого паренька, которого ни с того ни с сего пригрела его жена, и был бы рад, если бы первым делом они избавились именно от Итки, а не от его покорной работящей сестры.
— Итку? — переспросила Мала. Высокий, белокожий, обладавший девичьей юной красой, Итка был усладой ее глаз после грубых, покрытых оспинами, обветренных, красных рож слуг, но то, что он приходился родней Ойке, вдруг вызвало в Мале такую брезгливость, что она даже опешила.
— Я вижу, как он работает, — продолжал ее муж. — Ведро принесет и отдыхать сразу, дескать, устал. Работники на него жалуются, говорят, проку нема, не дозовешься, не докричишься — то он спит, то в чулане сидит, делает вид, что оглох на оба уха.
Это Мала и сама знала, но закрывала глаза — такому красивому мальчику некоторую ленность можно было простить, но сейчас она подумала, что муж ее прав. Она, в конце концов, не обязана давать пристанище для недужных и болящих, у нее вон сколько ртов, которые сторицей отрабатывают жалованье. На его место она легко найдет крепкого парня, за которым не придется бегать всей дворне, уговаривая исполнить хозяйский приказ. А уж без красы Итки она проживет — в конце концов, сколько лет отмерено той красе? Еще год али два, и лицо Итки погрубеет, порастет жестким неопрятным волосом, покроется темными пятнами, тонкое тело раздастся вширь, а певучий высокий голос превратится в противный уху визг.
— Двоих и выгоню, — решила Мала. — Не нужна мне в дому всякая падаль.
У Итки, который слушал свой приговор, все поплыло перед глазами. Как, и его тоже? Куда он пойдет? Кто его примет? Он до смерти боялся высоких крепких парней, которые с удовольствием бы намяли ему бока, коли б на то была их воля, шумных трактиров с пьяными постояльцами, которые то и дело путали его с девкой и шлепали по заду широченными потными ладонями, злых господ, которые заставляли вставать спозаранку и работать до глубокой ночи — Итка боялся самой жизни и ни за что не хотел уходить от Малы. Да и за что его гнать? Это ведь Ойка перечила хозяйке, значит, пусть она одна и идет со двора!
— Простите! — выкрикнул он, не помня себя от страха. — Хозяйка!
Дверь распахнулась, и Мала, выглядевшая в тот миг такой же опасной, как и Ойка, возникла на пороге.
— Чего тебе? — резко спросила она. С кем с кем, а с Иткой ей говорить совсем не хотелось.
— Госпожа! — заскулил Итка, хватая ее за руки. Он вспомнил, как его сестра забавлялась с огнем, и решение само пришло ему на ум. — Ойка — ведьма! Я только что видел, как она колдует на заднем дворе! Она призывает своего заступника — подземного Кузнеца Дьома-Тура — чтобы он пришел и поквитался с нами за все ее обиды!
Хозяин, который был уже в постели, услышав разговор жены с Иткой, вскочил и в одном исподнем вышел из комнаты.
— Что ты мелешь? — рявкнул он, хватая мальчика за тощие плечи.
— На заднем дворе, — пропищал Итка, чувствуя, как по ногам потекло. — Она разложила костер без единой спички. Шептала слова всякие, непонятные, звала кого-то…
Мала не на шутку испугалась. Давным-давно в Северном Оннаре водились колдуны всех мастей, ходили по домам, заговаривали от бед и болезней, предсказывали будущее да ворошили прошлое, призывали духов-охранителей да гнали злые силы подальше от людского жилья. И, вроде, вреда от них особого не было ровно до той поры, пока один из колдунов из Хумлай-Она, самого дальнего и глухого окреста Северного Оннара, не назвался Копельвером и восстал против самого господаря, предсказав, что дни его на этом свете сочтены. Обиженный владыка терпеть такое не стал и тем же днем издал указ, в котором объявил всех колдунов государевыми преступниками.
Все оружие воины днем и ночью ловили знахарей, шептунов, травников и берендеев и вешали без суда да следствия, не давая никому сказать и слова в свое оправдание. Даже тех, кто приносил людям лишь пользу, решено было казнить в назидание другим. Обвиненных в ведьмовстве хватали на улицах, где они гадали всем желающим, у кроватей больных, которых отпаивали заговоренными отварами, у изголовья рожениц, которым помогали разрешиться от бремени, и даже в собственных домах, где они мирно спали после тяжелого дня. Всех извели подчистую, будто и не было никогда в Северном Оннаре ни единого колдуна или колдуньи. Много лет оннарцы жили спокойно, даже уже позабыв, что когда-то на улицах прохаживались преступные чародеи.
И теперь одна из них желает поквитаться с ней за все обиды, призвав черную злую силу из самих недр земли!
Мала, окончательно обессилев, сидела на полу, подбадриваемая Иткой, а ее муж, уже одетый, собирался в город за подмогой.
