— Во двор не ходить! — приказал он жене. — В глаза ведьме не глядеть! А я быстро управлюсь.
Ойка глядела на весело пылавший огонь и совсем не думала о той беде, которая над ней нависла. Даже приглушенный мягкой землей топот множества ног не заставил ее ни испугаться, ни спрятаться. Только когда кто-то схватил ее и стиснул изо всех сил, а другой накинул мешок на голову, она все поняла.
— Итка! — закричала она, все еще не желая верить, что единственная родная душа предала ее.
Но Итка, как и прежде, не стал ей помогать — он глядел на сестру, уводимую городскими стражниками, из оконца своей крошечной спальни, и с облегчением думал, что теперь-то уж точно Мала не выставит его на улицу.
Обычно мастер заходил в лавку только под вечер, поэтому средь бела дня Бопен его точно не ждал.
— Хозяин? — удивился он, когда Уульме, словно огромный медведь, ввалился вовнутрь.
— Я слыхал, сегодня праздник? — спросил Уульме. — Что ж ты мне не сказал?
За год жизни в Даиркарде он еще не успел выучить дни, по которым нордарцы устраивали гулянья.
— День рождения нашего кета Иркуля, — ответил Бопен с легким поклоном не то мастеру, не то воображаемому господарю.
— Значит, возьми расчет и иди домой, — сказал Уульме.
— Но как же лавка? — еще больше удивился Бопен.
— А лавку я закрою. Иди. Не все ж работать.
— А вы, хозяин? Пойдете смотреть?
— Не хочется.
Бопен отсчитал себе дневную плату и, благодарно поклонившись, оставил Уульме. Иногда ему казалось, что он научился понимать своего хозяина, но вот в такие дни, как этот, Бопен решительно не мог объяснить его странного поведения: за целый год он ни разу не видел, чтобы мастер с кем-то искал дружбы, или ходил в гости, или приглашал к себе, или веселился на гуляньях. Слишком уж он отличался от обычных нордарцев, любивших шумные празднества и застолья.
— Зато платой не обижает, — оправдал мастера Бопен. — Уж лучше так, чем развеселый сквалыга.
А Уульме, заперев изнутри лавку, достал припасенную бутылку вина, откупорил ее, развалился на лавке и закрыл глаза.
Длинный летний день близился к концу. Полуденный зной сменился вечерней прохладой, а красное солнце закатилось за окоём. Ежедневный базар уже окончился, но с улицы еще раздавались крики лоточников, пытавшихся сбыть непроданный товар, скрип повозок, ржание лошадей и посвисты обходивших город стражников. Здесь, на юге, в славном граде Опелейхе, что в Южном Оннаре, гвалт не стихал даже ночью — такой уж то был народ — горластый и шумливый.
Высокий седой старик с лицом, будто высеченным из камня, гладкой бородой и черными глазами, сидел у оконца, откинувшись на пуховых подушках, и наблюдал за тем, как соседский мальчонка играет в кости сам с собой. Ему предстоял важный разговор и он, как мог, оттягивал тот миг, когда ему придется сказать те слова, которые говорить он вовсе не хотел. Это был Забен, хозяин самой большой в городе стеклодувной шорни и господин десятка стекловаров, стеклодувов да гранильщиков хрусталя.
Мальчик расставил вываренные бараньи мослы в ряд и отошел назад, приноравливаясь к броску. В руках у него оставалась последняя кость — залитая свинцом битка. Сложив алые губы трубочкой и сосредоточенно наморщив лоб, он с точностью мастера метнул битку прямо в середину ряда. Два мосла откатились в пыль, а, мальчик, испустив победный вопль, подпрыгнул на месте.
— Гельдей! Сюда, экий ты балбес! — раздался пронзительный женский крик. — Наступишь ведь босой ногой на ржавый гвоздь али колени в кровь расшибешь!
Юный Гельдей, чью забаву так грубо оборвали, охнул и, погрозив родному дому кулаком, начал собирать кости в кожаный мешочек, пошитый нарочно для них.
Старик нахмурился. С раннего утра и до позднего вечера суетливая мать Гельдея звала своего сына-сорванца домой или, охая и причитая, жаловалась на него соседям.
— Все никак не поймет, что мальчонка не ее собственность! — пробормотал Забен, отходя от окна. — Да и вечно он с тобой не будет. Не удержишь!
Он вспомнил о неприятном разговоре, которого так хотел избежать, и потянулся за колокольцем. Сколь ни тяни, а время говорить придет. Так что уж пусть раньше, чем позже.
На его зов пришел слуга, одетый в короткую рубаху и широкие штаны-шаровары. Такие шаровары носили только простолюдины, господа обряжались в шитые золотыми и серебряными нитками кафтаны, под которые поддевали длинные срачицы.
— Господин? — подобострастно поклонился он.
— Позови мастера, — только и был ему приказ.
Слуга кивнул и выскочил за дверь.
Долго Забену ждать не пришлось — скрипя половицами, в покои вошел высокий статный мужчина. Он был одет в такие же простецкие штаны, как и слуга, но на поясе у него висел кинжал, поблескивая на скудном свете драгоценными камнями.
— Господин, — поприветствовал он своего хозяина.
Когда-то давно, когда они встретились в первый раз, старик Забен точно так же сидел, откинувшись на подушках, а мастер, совсем еще юный, стоял перед ним, ощерившись, словно дикий зверь. Теперь же он зовет его господином и как все кланяется в пояс, а от его непокорности не осталось и следа.
