— Сегодня ко мне в лавку заходил один господин из Привея, — начал Забен. Его голос был по-стариковски скрипучим, и это, пожалуй, было единственное, что в нем изменилось за эти годы. — Искал для дочери своей любимой подарок. Стер ноги в кровь, пока обошел все лавки Опелейха, а вот достойного гостинца для нее не нашел.
Мастер хорошо знал эту присказку — именно так Забен обычно начинал рассказ о том, что изделия его стеклодувов в очередной раз пришлись по вкусу пресытившимся и избалованным покупателям со всех сторон Западного Прая.
— Тот господин уже и не надеялся увидеть что-то стоящее, — продолжил Забен, — но тут я решил показать ему ту игрушку, которую ты закончил три дня назад — стеклянный цветок на тонкой ножке. Едва он увидел его, как, не торгуясь, купил за десяток золотых!
Цветок, пусть и тонкой работы, столько не стоил, и мастер против воли поморщился — ему претило завышать цену на свой товар, но вот Забен рассуждал иначе: он всегда накидывал сверху одну-две монеты, какой бы высокой ни была начальная стоимость.
— Я видел много умелых мастеров, — после долгого молчания изрек Забен, причмокнув языком. — но ты превзошел их всех.
— Благодарствую, господин, — слегка поклонился мастер, но в голосе его не было ни гордости от похвалы, ни смущения. — У меня был хороший учитель.
— Ты о Дарамате… — протянул Забен. В сгущающейся тьме было трудно разглядеть его лицо, но по голосу мастер понял, что старик ждал совсем не такого ответа.
— И о Сталливане.
Забен долго молчал, а потом вдруг засмеялся.
— Всё никак не позабудешь этого прохиндея! Бывает же и такое… И чем Сталливан брал таких дурней, как ты, что и спустя столько лет они молят о нем богов?
— А ты разве забыл его, господин? — спросил мастер.
— Давно, — отрезал старик. — И советую позабыть и тебе, если ты хочешь закончить свои дни как уважаемый человек, а не как шелудивый пёс. А то, я гляжу, память у тебя короткая, что уже и не помнишь, чем закончилась твоя дружба со Сталливаном.
Он встал, оправил на себе длинный, расшитый золотыми птицами халат, и обошел стеклодува кругом.
— Но я не затем тебя призвал, чтобы поминать преступного Сталливана. У меня к тебе другой разговор.
Мастер кивнул и едва заметно снова поклонился.
— Ты служил мне долго и исправно. За все годы я не припомню и дня, когда ты бы заставил меня пожалеть о том, что я не дал тебе сгнить на каменоломнях, хоть в начале тебе и не было веры. Работал ты на совесть и весьма приумножил мое богатство. Да и своим мастерством прославил мою лавку — ко мне нарочно едут из далеких земель, зная, что больше таких изделий не найдут нигде.
Забен снова замолчал, ожидая, что мастер смутится от такой похвалы, но тот продолжал стоять, не выказывая никаких чувств.
— Ты служил на совесть, — повторил Забен. — Но всякой службе приходит конец. Вот и твоей подошел. Отработал ты свое, кровью да потом расплатился за все. Кончен твой срок в неволе. Ступай, куда ноги понесут.
Мастер знал, что когда-нибудь старик Забен отпустит его, но не ждал этого сейчас.
Забен сунул руку в карман и достал оттуда большой кошелек, набитый монетами:
— А это плата за те годы, что ты лил пот в моей мастерской. Я говорил тебе когда-то, что своих работников я обижать не привык.
Где-то на улице протяжно закричал осёл, а мастер так и стоял, не зная, что ответить Забену.
— Прощай, Уульме Мелесгардов, — махнул рукой старик. — И пусть боги укажут тебе верный путь.
Словно очнувшись от морока, Уульме поклонился.
— Прощайте, господин.
Он взял кошель и вышел за дверь.
Известие о свободе, о которой он давно перестал мечтать, подействовало на него как крепкое вино — в голове был туман, а слабые ноги едва донесли его до топчана, на котором раньше, скорчившись, отдыхал старый Дарамат. Давно похороненная мечта о свободе ожила и, расправив еще слабые крылья, взмыла ввысь. В Опелейхе все называли его мастером, но никто и, прежде всего, он сам не мог забыть, что был даже не наймитом, а кабальным слугой, чья жизнь полностью принадлежала Забену.
Уульме много лет не произносил вслух имени своего отца — великого воина Мелесгарда, имени родового замка Угомлика и имени своего народа — северных оннарцев. Он давно свыкся со своей незавидной жалкой долей, даже в мечтах запретив себе думать о том, чего он так глупо лишился. И вот сейчас, нежданно да негаданно, он получил самое ценное, что у него когда-либо было — свободу. Он больше не раб, не собственность Забена, не пленник Доратских стражников — он вольный человек, над которым больше не довлеет слово хозяина.
— Я свободен! — шептал он снова и снова. — Я свободен!
Подмастерья, узнав о том, что Забен отпустил лучшего своего мастера, решили честь по чести проводить его на волю: один из них, по прозвищу Оглобля, выпросив у Забена несколько серебряных монет, купил кувшин вина и большой свиной окорок, другой — его брат Коромысло начисто подмел двор и расставил топчаны, двое других — Несип и Телеп — достали припасенные для особого случая праздничные одежды и, нарядившись в них, стали распевать песни.
