— Обход — дело такое, — начал юноша. — Не каждый сдюжит. Ванора — наш главный обходчий — всегда говорит, что лес полон загадок, он играет с тобой, как кот с мышью, и коль ты не видишь его подсказок, то и не надо тебе туда идти… Вот бывало иду я, иду, а потом — глядь! — и не пойму куда попал. Вроде и день только что был, а уже ночь… Вроде и сосны только что были, а теперь один сухостой вокруг. И тихо так, будто весь мир разом уснул.
— И ты не испугался? — ахнула Ойка.
— Совсем нет, — ответил Вида. — То есть, испугался, конечно, но быстро вспомнил все то, чему Ванора учил. Даже сотни шагов не сделал, а все снова стало, как и было.
— Потому что ты герой! — уверенно сказала Ойка. — Герои ничего не боятся!
Хотя Виде очень польстили такие слова, он понял, что для перепуганной Ойки героем был бы любой, кому хватило бы духу прогнать хоть комара.
И он перевел разговор.
— А ты сама-то! Другая девчонка на твоем месте давно бы уже в слезы, а ты стояла на том помосте, как каменная. Ни слезинки не проронила!
Ойка удивленно поглядела на него, словно не понимая о чем он говорит.
— В Олеймане! — подсказал Вида.
— Я привыкла. — ответила девочка. — Да и от слез проку нет.
Больше Вида, пораженный такими недетскими речами, спрашивать не стал. Он помог Ойке сложить кукол в большой резной сундук и пообещал, что как только она достаточно оправится от болезни, он ее обязательно покатает на настоящему коне.
— Коль тебе нужно чего — говори, — напоследок попросил он девочку. — Мать моя сказала, что твое слово — закон.
В тот же день к Ойке наведалась и Зора. Укутав девочку в теплую шубу, она приказала слугам вынести ее во двор поглядеть на поросшие лесом заснеженные холмы.
— Олейман — вон там, — указала Зора на восток.
Ее беспокоило то, что маленькая Ойка ни разу за все время не позвала свою мать или отца или брата с сестрой, ни произнесла ни единого имени и, будто бы, не вспоминала о своей прежней жизни. Ведь не могло быть так, что на всем белом свете у девочки не было ни единой родной души, по которой она бы сейчас тосковала?
Ойка посмотрела в ту сторону, куда показывала Зора, и вновь вперилась взглядом в бескрайний черный лес.
— Разве ты не хочешь домой? — спросила Зора, убирая выбившуюся красную прядку со лба девочки.
— Нет. — покачала головой Ойка. — Олейман не был мне домом. Если вы позволите, то я останусь в Угомлике. Я буду стирать, и мыть полы, и помогать на кухне, и делать все то, что вы прикажете, но никогда не вернусь в Олейман!
— Мы тебя и не отпустим, — ответила Зора, пораженная горячностью, с какой Ойка отказывалась возвращаться в город.
Зора, чье сердце ни на мгновение на переставало скорбеть о старшем сыне, сразу увидела в маленькой Ойке промысел самих богов. Она сделает все, чтобы стать Ойке матерью и, быть может, тогда на другом краю земли чужая мать поможет ее Уульме, став ему семьей, которой он так рано лишился.
— Дом — там, где тебя ждут. — сказала он, смахнув слезу, скатившуюся по щеке. — Значит, твой дом теперь здесь.
Она приказала слугам занести Ойку обратно в замок, напоить горячим чаем и развлечь историями про Угомлик и его обитателей, а сама осталась стоять, глядя на заснеженную дорогу, обрывавшуюся у черного леса.
Слуги, которые поначалу побаивались и сторонились Ойку, увидели, что вреда от нее никакого, а ее сердечная благодарность за любую малость, которую они для нее делали мало-помалу стала топить лед в их сердцах.
— Мобыть и не зря она здесь, — как-то сказала Арма Майнару, тем самым признав, что и для Ойки найдется немного ее любви.
— Богам лучше знать, — ответствовал ей Майнар, который тоже уже привык к найденке. — Да и хозяин сказал, что всегда о дочери мечтал.
Один только Трикке был против Ойки в Угомлике. Поначалу он надеялся, что мать его одумается и прогонит ведьму из дому, но, видя, что время идет, а Ойка и не думает убираться вон, воспылал к ней самой настоящей ненавистью.
— Что ты торчишь при ней, словно слуга? — выговаривал он и брату, заставая того подле девочки. — Или тебе мало было ее колдовства?
Он всегда хотел быть похожим на Виду, и его злило, что тот так глупо и опрометчиво себя ведет.
— Она ребенок! — пытался успокоить его Вида. — Ты же сам слышал, что сказал про ведьм Перст — глаза у них красные, а у нашей Ойки — синие, словно речные воды.
Но Трикке было не так легко убедить. Он нутром чуял, что это Ойка была повинна в пожаре и гибели всех тех людей, которые в тот день собрались на площади. Он ненавидел и боялся ее одновременно. Знал, что разозленная ведьма однажды запалит и Угомлик со всеми его обитателями.
— Гадкая дурнушка! — в сердцах восклицал он каждый раз, когда думал о ней. — Настоящее отродье Дьома-Тура!
Но сделать он ничего не мог: мать его была непреклонна. Ни слезы, ни крики Трикке, ни убеждения его в том, что девка опасна, не помогли.
К вящему негодованию Трикке и радости Виды Ойка осталась в Угомлике. Тогда он пообещал себе, что ни словом не перекинется с маленькой ведьмой, ни взглядом не обменяется.
