Времени раздумывать не было — Уульме перехватил меч другой рукой, вытащил свой драгоценный кинжал и на бегу метнул его, применив давно, казалось, забытое умение. Острый клинок пронзил одного из телохранителей, и тот замертво рухнул на землю.
Ворота были совсем близко, но и двое других телохранителей не отставали. Им со Сталливаном обоим нипочем не спастись, а вот один еще сможет.
— Сталливан! — крикнул Уульме. — Я их задержу!
И он побежал назад, навстречу телохранителям и своей смерти. Меч, выкованный умелым кузнецом, слушался его, как не слушалась собственная рука. Он будто играючи ранил первого телохранителя и вступил в схватку со вторым, не давая тому нагнать Сталливана. И пока оба противника отчаянно бились, один стараясь одолеть другого, раненый телохранитель, привстав, обрушил всю силу своего меча на спину Уульме.
Уже падая на землю, юноша услышал скрип отпирающихся ворот.
— Прости меня, Лусмидур. — проговорил Уульме. — Я иду к тебе.
И он повалился навзничь.
Уульме не знал, жив ли еще его друг, но был уверен, что такие, как Сталливан, не могут просто так умереть. Но если старик жив, то почему не дает о себе знать? Ведь в столице Нордара тот бывал тысячу раз и, прибыв сюда снова, сразу бы услыхал о мастере Уульме, способным оживлять стекло.
В первый день зимы, едва холодные лучи коснулись стылой, запорошенной снегом земли, Вида уже был на ногах. Он еще с вечера приготовил то, что могло понадобиться ему в обходе, но перед самым выходом решил проверить свою поклажу еще раз. Все было на месте: огниво, соль, длинные сухие щепки, моток веревки, бутыль с водкой и иголка с ниткой.
Он накинул на плечи длинную шубу, проверил свои охотничьи ножи, коих было у него три — один за голенищем, другой на поясе, а третий в рукаве, обулся в теплые высокие сапоги и нахлобучил на голову меховую шапку.
Окинув себя взглядом в зеркало и убедившись, что все, как надо и ничего он в спешке не забыл, Вида вышел из своих покоев и стал спускаться по темной высокой лестнице.
А во дворе уже собрались его слуги, родители, Трикке с Ойкой, друзья, другие обходчие и охотники и угомликские крестьяне.
— Вида! — закричал Игенау, завидев друга, и подбросил шапку вверх. Он стоял рядом с Ванорой и Иверди, чуть в стороне были Баса с Грозеем — соперники Виды на выборах, а верхом на тяжелом низком коне восседал Икен из Шонерей — старик, к чьему совету прислушивался даже Ванора.
Мелесгард стоял, прижимая к себе Зору, и с гордостью смотрел на среднего сына. Трикке топтался рядом, уже основательно замерзнув, а Ойка, одетая в огромную для ее роста шубу, осталась рядом с Армой и Майнаром.
Вида подошел к отцу с матерью и поклонился.
— Все в сборе, — улыбнулся Мелесгард, оглядывая присутствующих. — Когда меня выбрали, такой толпы не было.
Вида и сам не ожидал такого успеха — почти все обходчие увала явились идти под его началом.
Слуги поднесли ему мешок, доверху набитый припасами.
— Благодарю, — сказал он, прилаживая мешок за спину. С такой горой еды он проживет в лесу год, а то и два.
Трикке смотрел на брата с нескрываемой завистью. Как ему бы самому хотелось быть Видой, таким сильным, веселым и храбрым, хотелось доказать, что и он не лыком шит, что он тоже взрослый и опытный в лесу муж.
— Надо идти, — важно сказал Вида. — Дни нынче короткие. Сейчас выйдем — к ночи только будем.
— Пусть боги даруют тебе опасностей и врагов, — выпалил Трикке. — Вернись героем.
Вида засмеялся. Когда он был таким же маленьким, как и Трикке, он тоже думал, что лес кишмя-кишит врагами, да только сейчас он знал, что главные его враги — это мороз да потухший костер.
— Возвращайся скорее, Вида, — пропищала Ойка, когда он чмокнул ее в белый лоб. — Мы будем ждать тебя назад.
— Оружие-то при тебе? — спросил Майнар.
— При мне, — заверил его Вида. — Всегда при мне.
— Видочка, сыночек! — запричитала Арма, совсем не думая о том, что так к теперь уже главному обходчему обращаться не след. — Замерзнешь, небось, похудеешь в лесу-то своем!
Вида мягко отстранился от старой няньки и сказал, стараясь звучать убедительно и веско:
— Не замерзну. На заимке печь есть. И еды у нас вдоволь. Ты лучше Ойку с Трикке откармливай, а не за меня печалься.
Когда уже все готовы были двинуться в путь, в Угомлик въехали красные, расписанные золотом, сани, запряженные четверкой черных, как смола, коней. Возница остановился прям перед Видой, и из саней, словно птица из клетки, легко выпорхнула Бьиралла.
У Виды аж во рту пересохло. Он хоть и намекал Бьиралле на ближайший обход, и, как бы между делом, сообщал, что очень бы хотел видеть ее среди провожающих, в глубине души и не надеялся на ее появление. Своевольная горделивая Бьиралла была не из тех, кто будет стоять на морозе в толпе грубоватых обходчих и вместе со всеми желать ему скорейшего возвращения и легкой дороги.
Но Бьиралла все же приехала и теперь слепила всех своей красотой. В теплой собольей шубке в пол, в бархатных перчатках, в белом пуховом платке, она смотрелась олицетворением самой сверкающей зимы.
