— Да я и не избирал… Да только кто-то должен делать и такие дела. Я не солгал тебе, хардмар, в том, что у меня не умер ни один из тех несчастных, которых я вез или охранял. Я не добр, но и не зол.
Вида кивнул.
— Я принимаю сюда всех, — сказал он. — И каждый может позабыть о дурных делах. Но я не прощу зла среди оградителей. Каждый здесь — мой брат.
— Это я понял, — ответил Круж. — Твой хардмарин зря не верит мне. Я пришел сюда ради того, чтобы позабыть обо всех ужасах моей прежней жизни.
— Я тебе верю, — сказал Вида.
Остаток ночи они провели, сидя у костра и угощаясь жареным мясом, а наутро вернулись обратно в становище. Их встретили Валён, Ракадар и Асда, который глядел на мир лишь одним глазом.
— Ракадар! — сказал Вида, когда заметил койсойца. — Сам господарь не может похвастаться таким преданным воином!
***
Иль готовила завтрак на Забена, себя и теперь уже двоих подмастерьев, когда Оглобля, запыхавшись, передал ей волю хозяина тотчас же явиться в лавку.
— Иду! — крикнула Иль, обтирая руки о передник.
Для посетителей время было раннее, а что могло заставить Забена ни свет ни заря засесть в лавке, Иль и представить себе не могла.
Старик сидел, как обычно, откинувшись на своих подушках. Прямо напротив него стоял высокий мужчина, одетый в серое дорожное платье и черный плащ. Даже со спины Иль узнала Лема и, охнув, прислонилась к стене. Хотя ни разу она не заговаривала о пропавшем рийнадрекце и не давала волю слезам на людях, думать о нем она не переставала никогда.
Услыхав ее голос, Лем обернулся. Глаза его вспыхнули огнем, какого Иль доселе не видела.
— Иль! — хрипло сказал он, подавшись вперед.
Иль, не зная, что ей делать, и как говорить, подошла к Забену.
— Звали? — спросила она, заикаясь от волнения.
— Тут к тебе пришли, — буркнул Забен, вставая с места. — Говорить хотят.
И оставив свою юную помощницу и рийнадрекского гостя одних, Забен поковылял в мастерскую.
— Иль? — снова позвал Лем, но робко и неуверенно. Он испугался, что она забыла его, что не хочет глядеть ему в глаза потому, что образ его давно стерся из ее памяти. — Иль!
Иль медленно повернулась. Щеки ее пылали, а по ним бежали слезы, которых она не могла сдержать. Лем вернулся, хотя и не должен был! Лем выжил в той бойне, вырвался из лап смерти!
— Ты помнишь меня? — несмело спросил Лем, делая шаг к Иль. — Я вернулся.
И Иль, повинуясь тому самому чувству, которое так долго пыталась в себе заглушить, кинулась ему на шею.
— Меня ранили… — шептал Лем, прижимая трясущуюся от рыданий Иль к себе. — В голову. Помню, что упал, а потом и не встал. Очнулся в чьей-то избе. Ни имени своего не помнил, ни языка, на котором говорю. Только мычал что-то, как теленок… Только начну вспоминать, так сразу в морок проваливаюсь… Лежал на лавке, уж и не знаю, сколько дней… Хозяева за мной, как за родным дитем… Кормили, воды подносили, раны чистили… Я уж думал, что и не вспомню ничего… Только вот однажды ночью постучалась к нам баба одна. Сказала, что в Опелейх путь держит… Просила хоть хлеба кусок, хоть воды глоток… Тут-то я и начал вспоминать. А потом вставать начал… Тут мне хозяин и принес одежу мою. А там, в кармане — стекло битое. Я и вспомнил медведя-то, которого в первый день в лавке купил… А следом и все другое.
Лем тоже плакал, не таясь.
— Гарда далече от того места, где меня выходили. Да я и без коня, без единой монеты в кармане. Дали мне с собой котомку и отпустили на все стороны. Идти пешком по большой дороге мне раньше не приходилось — все лошадные принимали меня за бродягу. Насилу я одного спешившегося упросил отцу весточку от меня передать. Сказать, что жив я, да попросить послать мне на встречу хоть осла! Тот сначала не хотел ко мне заезжать, а потом и согласился. На полпути до Гарды меня встретили, погрузили в повозку и домой повезли. Там я еще луну в постели пролежал, раны свои залечивал. А как только встал, так сразу же и сюда, в Опелейх…
— Я получила письмо, — только и смогла ответить Иль. — О том, что ты погиб.
— Я и сам так думал. Только боги спасли меня.
Уульме, никем не замеченный, вошел в лавку и долго разглядывал Лема. Ревность, которая противно колола его раньше, умерла. Исчезла, будто бы ее и не было. Он был только рад, что Иль перестанет его поминать, считая себя вдовой. Но та, словно прочитав мысли Уульме, отстранилась от Лема и сказала, глядя в пол:
— Я рада, что ты жив. Я молила о том своих богов. А с тем и распрощаемся.
— Но почему? — воскликнул Лем, не желая верить своим ушам.
— Я вдова. И должна беречь честь своего покойного мужа.
Рийнадрекец сник, словно от удара. Совсем не такого приема он ждал.
А Уульме, услыхав такой ответ, зарычал. Если бы он мог напомнить Иль, что ничего она ему не должна, ибо никогда ему не принадлежала, если бы мог отпустить ее с миром! Он в бессилии заскреб дощатую половицу.
— Уульме явился ко мне во сне, — сказал Забен, входя в лавку. — Он поведал мне, что больше не думает о тебе.
— Правда? — вскричала Иль, с надеждой глядя на старика. — Так и сказал?
