Однако самым диким и бесчувственным духом все же был одержим капитан — суверен деревянного мира, «абсолютный монарх в своих распоряжениях». Для тех, кто был «воспитан» в этой торговле, приобретение опыта и ожесточение сердца шли рука об руку. Ньютон объяснил: «Многие капитаны выросли в этой торговле; пройдя несколько стадий от ученика и подмастерья до мастера, они приобретают жестокость вместе с опытом и знанием торговли». Обучение жестокости было частью обучения торговле, как понял капитан Боуэн, когда он пытался ограничить свирепое насилие своего помощника, «проявленное в Ливерпуле». Боуэн объявил этого человека «неизлечимым» и избавился от него и затем совершил свой единственный работорговый рейс в качестве капитана. Ньютон тоже был частью системы террора, которая применялась как к матросам, так и к невольникам и которая не только практиковала безжалостное насилие, но и прославляла его [297].
Слова Ньютона подтверждаются мнением многих других, вовлеченных в торговлю. Как объяснял моряк Уильям Баттерворт, «циклоп выковал закаленные сердца офицерам».
Моряк Силас Толд, который был «спасен» от работорговли обращением в христианство в Бостоне в 1734 г., признал, что жестокость капитана и террор были вопросом не личности, а системы. Он сказал о себе с потрясающей честностью: «Я, вероятно, мог бы (при поддержке капитана) показать себя столь же диким, как самый печально известный среди них». Уильям Лей, написав сочинение «Африканец» о работорговле в 1787-1788 гг., сделал такой же вывод. «Жестокое поведение некоторых капитанов» было не проблемой, а частью «общей жестокости всей системы». Таков был окончательный смысл ада Ричарда Джексона на борту «Браунлоу» [298].
Проходя по прибрежным улицам Ливерпуля в пять часов утра 1775 г., двое мужчин вслушивались, не раздадутся ли где звуки скрипки. Один из них был капитаном работоргового судна, другой, по всей видимости, врач; они «искали рабочие руки», чтобы повести корабль в Кейп-Маунт в Африке, где им предстояло собрать живой товар и пересечь потом Атлантику, чтобы добраться до американских плантаций. Услышав музыку, они разыскали, откуда она доносится, «естественно, заключив, что в такое время в таком заведении мог бодрствовать только матрос». Они нашли то, что искали [299].
Момент для найма матросов был неудачный, и они знали это. В Ливерпуле возрастало недовольство, так как работорговцы сократили заработную плату, и скоро тысячи рассерженных матросов хлынут на те же улицы, по которым шли эти двое. Так как им все же надо было набрать команду, они нервно вошли в дверь, откуда доносились звуки скрипки. Там они обнаружили хозяйку заведения, то ли спящую, то ли лежащую в обмороке, или, возможно, даже избитую, так как она сидела на стуле «без головного убора, веки ее были черные как уголь, на лбу большая шишка, и запекшаяся кровь из ноздрей залила нижнюю часть лица». Рядом на опрокинутом столе лежал, как они предположили, ее муж, вокруг валялись пустые стаканы, жестяная кварта и бутылка в пинту40. Он тоже был в плохом виде. Его парик валялся за дымоходом, куртка сброшена, рука сжимала сломанную трубку, чулки свалились до лодыжек, обнажив ушибы на ногах. Офицеры обошли обоих и пошли на звуки музыки, «если их можно было назвать музыкой». Поднявшись по лестнице, они подошли к комнате, «в которую так и приглашала заглянуть полуоткрытая дверь» [300].
Они увидели слепого скрипача и одинокого матроса, который «прыгал и скакал по всей комнате в одной рубахе и штанах». «Плясавшая звезда» не замечала посетителей, пока, наконец, после очередного «пируэта» матрос не остановился и, заметив их, смерил негодующим взглядом. На грубом «соленом языке» он поинтересовался, что им нужно. Врач понял, что «было бы опасно ему говорить правду» о том, что они нанимают матросов на работорговый корабль, поэтому «скромно намекнул ему», что им нужны люди, чтобы работать на судне, предназначение которого они пока из осторожности не называли.
Моряк ответил «залпом проклятий» и начал ругать посетителей за глупость. Вряд ли найдутся матросы, как он сказал, «которые поверят, что он отправится в море, пока он может платить скрипачу и танцевать всю ночь или спать так долго, как ему захочется». Нет, он не пойдет в море, пока его не погонит туда нужда, а сейчас у него в кармане есть пятнадцать шиллингов. Он собирался вскоре потратить и эти деньги: «Думаю, это случится уже сегодня. Но наплевать на это!» Сейчас он хотел только плясать.
