Защитники работорговли особенно подчеркивали значительное количество
Джеймс Филд Стенфилд недооценил число моряков, присоединившихся к работорговому судну по доброй воле, которая часто выступала в тандеме с необходимостью или принуждением. Вербовщики не только «продавали» матросов «гвинейским» капитанам, они поставили их с согласия этих людей, как в случае Уильяма Баттерворта.
Хозяин бросил Томаса Томпсона в тюрьму, после чего он «согласился» пойти на корабль. Выбор был также обусловлен нуждой бедного моряка, который находил место на работорговом судне за сорок шиллингов в месяц в мирное время или шестьдесят и даже семьдесят шиллингов в месяц во время войны, что было на 20-25% выше, чем в других отраслях. Такой матрос также получал гарантируемое количество пищи (хотя и сомнительного качества) в продолжительном рейсе. Многие работорговцы позволяли матросам отдавать часть своего жалованья женам или матерям, которые могли получать эти деньги ежемесячно в порту. И хотя такая практика обычно запрещалась, у людей, которые имели немного денег и нанимались на работорговый корабль, была перспектива частного занятия торговлей в местном масштабе — такими предметами, как ножи или головные уборы, которые можно было обменять на ценные вещи (попугая или небольшой кусок слоновой кости) в Африке [316].
Работорговля прежде всего давала наличность — рост заработной платы за два или три месяца. Это был соблазн, который заставлял матросов присоединиться к торговле, которую они не любили. Простой моряк получал от 4 до 6 ф. ст. (в 1760 г.), что по сегодняшним меркам составило бы между 1000 и 1500 долл., это значительная денежная сумма для бедного человека, особенно в тяжелые времена, а у него была семья, которую нужно кормить. Иногда деньги приводили к дикому и распутному разгулу. Таможенник в Ливерпуле настаивал на этом пункте перед парламентом в 1788 г. Матросы были «беспечным сборищем людей», которые жили только днем сегодняшним и не думали о завтрашнем, поэтому аванс «приводит большую часть из них в самые опасные рейсы». Этот стереотип, несмотря ни на что, отражал истинное положение вещей. Как пролетарии без других средств к существованию, матросы мечтали и нуждались в наличности, даже когда ее цена была непомерно высокой [317].
Работорговля предлагала перспективы роста в должности, хотя и ограниченные, как подчеркнула историк Эмма Кристофер. Как в любой торговле, способные и честолюбивые люди могли бы подняться по этой лестнице, особенно когда умирали те, кто занимал более высокий пост, что в таких плаваниях случалось часто. Силас Толд прошел три рейса как ученик и только затем поднялся выше. Только после более десяти рейсов Генри Эллисон поднялся от положения юнги, как сам он свидетельствовал в 1790 г.: «Должность стрелка была самой высокой из тех, что у меня были когда-либо». Он преодолел стену, которая отделяла бедных от тех, кто получил какое-то образование, необходимое для изучения навигации и ведения журналов [318].
Матросы на работорговых судах были «самой разношерстной командой во всем мире». Многие, возможно даже большинство, были британцами в широком смысле слова — жителями Англии, Шотландии, Уэльса, Ирландии, британских колоний, — но на судах было много других европейцев, африканцев, выходцев из Азии и др. Команда корабля «Брюс Гроув» состояла из 31 человека, в том числе четырех шведов, португальца, индуса и даже черного повара. Американское судно «Тартар» обслуживала меньшая, но не менее разноцветная команда из 14 человек — из Соединенных Штатов (Массачусетса в Южной Каролине), Дании, Франции, Пруссии, Сицилии и Швеции. Бондарь был «почетным гражданином» Сан-Доминго, новой революционной республики на Гаити, а кок судна родился в Рио-Понгас на Наветренном берегу в Африке [319].
