Как и кок с «Тартара», многие матросы присоединились к работорговому судну на африканском побережье, и у многих народов, таких как фанти и кру, был морской опыт. Некоторые были
Каждый моряк, который пришел на борт работоргового корабля, делал это в рамках классовых взаимоотношений. Он подписывал контракт с торговцем и капитаном, поставив иногда только крест вместо имени, чтобы трудиться за денежное вознаграждение. В течение следующих 10-14 месяцев все они будут вести совместную жизнь на корабле: плыть в Африку и Америку, выполнять различные виды работ, жить, есть и спать в условиях твердой иерархии и жестокой дисциплины. Они были частью миниатюры, осколком классового общества на судне [321].
Все же каждый матрос не поднимался на борт как самостоятельная личность. В большинстве случаев он принадлежал сильной и самобытной культуре, как выяснил Сэмюэл Робинсон во время двух рейсов, когда он мальчишкой плавал на борту работорговых судов в 1800 и 1804 гг. Матросы, у которых он учился, выработали свой собственный способ изъясняться (этот язык был полон морских фраз и метафор), собственную походку (широко шагая, чтобы сохранить равновесие на палубе во время качки), собственный способ видеть и воздействовать на мир. Все это было основано на их совместной и опасной работе. Жизни матросов зависели друг от друга, и их социальные отношения отражали эту главную истину. Робинсон отметил, что у них была «сильная привязанность друг к другу и к своему кораблю». Солидарность была профессиональной повесткой дня, и любимой поговоркой среди матросов была «Один и все».
Робинсон также отметил, что матросы испытывали привязанность к своей работе, поскольку плавание было единственной жизнью для человека, сильного духом. С аутсайдерами этой культуры могли и поступали одинаково. Моряки мало уважали сухопутных жителей и презирали солдат, с которыми они дрались по любому поводу. Последствия этого для африканцев, особенно выходцев из внутренних районов, будут весьма значительными. На борту судна матросы издевались над мальчишками и новичками, они могли их бить и мучить. Но постепенно за долгое время плавания новые члены постепенно входили в мир матросов, частично обучившись работе, частично пройдя ритуальное посвящение, как, например, когда новичков крестил Нептун при «пересечении линии» тропика Рака или экватора в первом же дальнем рейсе. Эмма Кристофер отметила, что матросы практиковали «вымышленное родство», чтобы включить в свой круг рабочих разных специальностей, национальностей, культур и расовой принадлежности. Разношерстная команда нашла единство в работе. Они становились «просмоленными братьями».
Учиться быть матросом означало уметь встречать без страха опасность и жить так, как хотелось. Физическое и умственное превосходство было поэтому основой культуры матросов, как Робинсон отметил: «Было хорошо известно, что моряки, как класс, имеют веселый, безрассудный характер, они склонны видеть во всем светлые стороны и стойко переносят лишения и усталость, которые привели бы в уныние и парализовали любых других людей, и то, что они считают комфортом, является лишь скрытым страданием». Пережитые вместе опасности и страдания матросов создали определенную этику взаимопомощи. Робинсон выяснил, что матросы были «добры, чистосердечны и щедры». Это была не просто моральная позиция, но стратегия выживания, основанная на понимании факта, что распределение рисков спасает всех. Лучше поделиться тем, что у тебя есть, в надежде, что кто-то другой поделится с тобой, когда у тебя ничего не будет, чем-нибудь или всем, что будет у «просмоленного брата». В результате такой уверенности, как отметил Робинсон, «стремление к богатству считается подлостью, не достойной никого, кроме самого низкого негодяя».
