Присоединился ли плясавший моряк к Ливерпульскому восстанию? Когда начались «беспорядки», он проклинал свои деньги и хвастался независимостью. Нетрудно предположить, что он присоединился к своим просмоленным братьям, чтобы выразить классовую ненависть — рубя оснастку судов, паля из орудий по бирже и громя добро ненавистных торговцев, выброшенное на улицы. Он участвовал бы в том, что современная практика назвала бы «забастовкой», как называли в этот специфический исторический момент воинственные действия моряков, когда они нанесли «удар», сбросив вниз паруса на своих судах. Он также участвовал бы в одном из самых крупных городских восстаний конца XVIII в. на Атлантике, в единственном выступлении, когда толпа напала на государственную и деловую власть.
Или, наоборот, моряк встретил бы капитана и врача утром после пляски под скрипку и нанялся бы на работорговое судно, «громадную машину»? Он нашел бы на судне две палубы и два противоположных сообщества, одно вертикальное, другое горизонтальное. Первым было корпоративное сообщество, связывающее всю команду сверху иерархии до ее основания, чему подвела итог фраза «один и все». Вторым было классовое сообщество, в котором он будет рядом с другими простыми матросами стоять против капитана и офицеров. На рейсах, направлявшихся в Африку, где капитан утверждал свои полномочия с помощью дисциплины, отношения между офицерами и моряками станут главной линией напряженности, первым противоречием корабельного сообщества.
Когда судно прибывало на африканское побережье и большое количество невольников поднималось на борт, все менялось. Теперь матросы надзирали за вынужденными танцами африканских рабов. Моряки превращались в тюремщиков, силой удерживая сотни африканцев на судне против их воли. В этот момент было неважно, как сам моряк оказался на борту и насколько он ненавидел капитана. Конфликты, которые возникали в порту или во время рейса, начинали затмеваться. Новый социальный цемент — страх — связывал всю команду от капитана до юнги, жизнь которых теперь зависела от их общей бдительности и совместных действий и сотрудничества против многочисленной и потенциально опасной группы невольников. Так как матрос и капитан стали ближе друг к другу, корпоративное сообщество становилось сильнее, а классовые противоречия становились слабее, хотя до конца не исчезали. Теперь более глубокий антагонизм потребовал установки на судне новой дисциплины. Ее стали называть «расизм».
Также некоторое значение приобрел культурный или этнический фон матросов, так как на судне и на побережье Африки они станут «белыми», по крайней мере на какое-то время, пока «громадная машина» помогала поддерживать расовые категории и создавала идентичность. Это была обычная практика для всех участников работорговли, африканцев или европейцев, именовать команду судна «белыми» или «белыми людьми», даже когда команда была разноцветной, а не исключительно белой. Статус моряка как «белого человека» гарантировал, что он не будет продан на рынке рабов, и это же давало ему право применять насилие, чтобы следить за дисциплиной среди невольников от имени торговца и его капитала. Один из уроков на работорговом корабле заключался в том, как показал Уильям Снелгрейв, что невольники никогда не должны «поднимать восстание или предлагать ударить белого», за это их «строго наказывали». Но этот статус не гарантировал, что сам моряк не будет объектом насилия и жестокой дисциплины со стороны капитана и его офицеров, и это не давало ему никаких других привилегий на борту судна [380].
