Из-за этого «необычного убийства» остальная часть невольников подняла бунт в мстительном гневе «против команды судна с целью убить нас всех». Матросы спрятались, отступив за баррикаду. Оказавшись там, они заняли свои позиции у орудий, обстреливая главную палубу выстрел за выстрелом и раскидывая мятежников во все стороны. Кто-то из рабов бросился вниз в трюм, другие выскочили за борт. Как только команда восстановила порядок на главной палубе, они спустили лодки, чтобы вытащить людей из воды, но им удалось спасти только одного или двух от «насилия моря» и собственных усилий, которые предпринимали рабы, чтобы утопиться. Погибло большое, но точно не известное число невольников. Так, индивидуальный акт сопротивления привел к коллективному восстанию, и одна форма сопротивления породила другую. Отказ от еды привел к своего рода мученичеству, к восстанию и, как только оно потерпело неудачу, к массовому самоубийству [385].
Подобные сцены происходили на работорговых судах одна за другой. Они воплощали, с одной стороны, прочную взаимосвязь дисциплины и сопротивления и, с другой, крайнее насилие капитана по отношению к невольникам в надежде, что террор поможет ему управлять ими. Ответом рабов стало сопротивление такой агрессии как индивидуально, так в конечном счете коллективно. Возникает вопрос: как заставить многоэтническую массу из нескольких сотен африканцев, заброшенных вместе на работорговый корабль, действовать совместно? С того момента, как их доставили на борт судна, пленники должны были подчиняться новому порядку, соблюдать который их заставляли с помощью насилия, медицинских осмотров, нумерации, заковывания в цепи, «заключения в трюме» и разного рода занятий — от еды и «танцев» до работы. Тем временем невольники общались между собой и сопротивлялись, индивидуально или коллективно, что означало, что внутри каждого судна формировалась оппозиционная культура. В тени смерти миллионов людей, которые совершили большой атлантический переход на работорговом судне, появились новые формы пригодного для такой жизни языка, новые средства выражения, новое сопротивление и новый смысл общности. Отсюда берет начало морское происхождение культур, которые были сразу и афроамериканской, и панафриканской, творческой и, следовательно, нерушимой [386].
В зависимости от местоположения судна в Африке и того, как была организована торговля в местном масштабе, некоторые невольники, которые оказывались на борту, осматривались врачом и капитаном (или его помощником) на берегу, в то время как других проверяли сразу на палубе. Физическое состояние пленников менялось в зависимости от того, как они были захвачены, как далеко их пленили, в каких условиях и как долго доставляли на побережье. Кто-то был болен, кто-то ранен, некоторые были изнурены, некоторые были все еще в шоке или начали впадать в «меланхолию». Однако все они должны были быть в разумном или, по крайней мере, адекватном состоянии, иначе их никто потом не купит.
Затем начинался процесс снятия и замены одежд под угрозой насилия как со стороны черных, так и белых торговцев. Это же касалось имен, личностей и в конечном итоге всей культуры; во всяком случае, именно на это надеялись узурпаторы. Различные торговцы и капитаны приводили официальную причину для лишения невольников их одежды: «сохранить их здоровье», т. е. уменьшить вероятность паразитов и болезней. Некоторые из женщин, когда их раздевали, немедленно садились на корточки, чтобы прикрыть половые органы. (Иногда капитаны давали женщинам маленький лоскут ткани, чтобы обернуть вокруг талии.) Возможно — хотя эта причина не упоминалась, — что капитаны не хотели оставить возможность пленникам прятать под одеждой оружие [387].
После этого психическое состояние пленников значительно менялось. Двадцатисемилетняя женщина, которая прошла сотни миль до побережья, следила за членами команды судна с «огромным удивлением». Она никогда не видела раньше белых людей и была исполнена любопытства. Работорговец Джон Мэттьюс описал человека, который смотрел «на белого с изумлением, но без страха». Он тщательно рассматривал кожу белого, потом свою собственную, волосы белого и свои «и часто заливался смехом, видя разницу между собой и, по его мнению, неотесанным белым». С другой стороны, Мэттьюс также отметил, что намного больше людей на борту впадало в состояние паники, «вялого бесчувствия», в котором они оставались в течение долгого времени. Эти люди думали, что «белый покупает их, чтобы принести жертву своему богу или просто съесть его» [388].
