Основное и главное противоречие на судне — между капитаном и командой — на побережье Африки и время преодоления Среднего пути отходило на второй план. И даже при том, что матросы получали «заработную плату белых», у них были свои жалобы по поводу своего нового статуса. Они горько сетовали и подчеркивали, что с ними обращались корыстно и непорядочно — что невольникам на борту было лучше, чем им. Они жаловались на свое место отдыха: когда африканские пленники поднимались на борт, матросам места не оставалось, и им негде было спать. Они жаловались на здоровье: матрос с работоргового суда «Альбион» прибыл на борт судна «Приключение», состоящего на службе английской короны на Наветренном берегу в 1788-1789 гг., и объявил, что «врач на их корабле пренебрег больными матросами, заявляя, что ему платили только за то, чтобы он сопровождал рабов». Моряки громко жаловались на пищу: рабы ели лучше, чем они. Их продукты питания были более свежими и разнообразными, но, по словам Сэмюэла Робинсона, если матроса «заставали за тем, что он ухватил горстку рабской пищи, пока он раздавал им еду, его строго наказывали». Один моряк жаловался, что матросы иногда были вынуждены «просить продовольствие у рабов». Так называемые свободные рабочие считались хуже рабов, так как в последних торговцы и капитан вкладывали намного больше капиталов как в ценную собственность. Моряки также обнаружили, что «привилегия иметь белую кожу» полностью терялась во время Среднего пути, когда к концу рейса они становились избыточной рабочей силой. Моряков унижали и выбрасывали, они часто не имели сил постоять за себя, так как были тяжело больны. Классовые отношения возвращались вместе с желанием отомстить [381].
Моряк был третьим участником между двумя более значимыми игроками: торговец, его капитал и его класс, с одной стороны, и африканский невольник, его рабочая сила и их «созданный класс» — с другой. В борьбе за среднее положение и за ограничение эксплуатации своей рабочей силы матрос сопротивлялся сокращениям заработной платы, как в Ливерпуле в 1775 г., но он не ударялся в работорговлю. Он просто боролся за большее жалованье. Таков был трудовой предел его радикализма, его практики солидарности [382].
Его противоречивое положение нашло отражение в пьянстве, в возможном безумии и трагическом результате, который произошел на борту работоргового судна, вернувшегося с гвинейского побережья в Северную Америку в 1763 г. Матрос, «напившись пьяным, снял с себя одежды и раздал их рабам; затем поднял негритянского мальчика на руки и сказал: “У него теперь будет слуга”»; после чего выпрыгнул с ним в воду, и оба утонули... [383]
Человек отказывался есть. Он был болен и уже превратился в скелет. Он твердо решил умереть. Капитан Тимоти Такер был возмущен и опасался, что его примеру последует кто-либо из двухсот невольников на борту его судна, «Верный Джордж», которое плыло через Атлантику на Барбадос в 1727 г. Капитан повернулся к черному юнге Робину и приказал принести кнут. Это была не плеть — кошка-девятихвостка, а нечто напоминающее хлыст. Он связал человека и отстегал его. «От шеи до лодыжек все превратилось в кровавые раны», как сказал Силас Толд, моряк и член команды, который описал эту историю несколько лет спустя. За все время порки этот человек не оказал сопротивления и не сказал ничего, что могло разозлить капитана, который теперь угрожал ему на его языке: «Он tickeravoo его»,т. е. собирался убить его, на что человек ответил: «Adomma», что значило «пусть так» [384].
Тогда капитан оставил этого человека «в состоянии ужасающей агонии», а сам отправился обедать на квартердек, обжираясь «как боров», как написал Толд. После того как капитан закончил обед, он был готов возобновить наказание. На сей раз он позвал другого юнгу, Джона Леда, чтобы тот принес ему два заряженных пистолета из его каюты. Капитан Такер и Джон Лед вышли на главную палубу и подошли к безымянному участнику голодовки, который сидел спиной к судовому орудию. С «ядовитой и злобной усмешкой» Такер направил пистолет на невольника и повторил, что убьет его, если тот не начнет есть. Человек ответил, как прежде, «Adomma». Капитан поднес пистолет к его лбу и нажал на спусковой механизм. Человек «мгновенно обхватил голову руками» и уставился капитану прямо в лицо. Кровь полилась из раны, как «из продырявленного бочонка», но несчастный не упал. Капитан пришел в бешенство, он выругался, повернулся к юнге и крикнул, что «это его не убьет», затем приставил другой пистолет к уху невольника и выстрелил снова. К чрезвычайному изумлению Толда и всех, кто там был, «тот не упал даже тогда!» Наконец капитан приказал Джону Леду, чтобы тот выстрелил человеку в сердце, и только после этого «он замертво рухнул на палубу».
