Беннинг, как и подобает набожному квакеру, не признавал рабства, но он был также деловым человеком, а дело требовало расширения. И Беннинг стал первым в Филадельфии – и одним из немногих в Галааде, – кто воспользовался открывшимися перспективами заморской торговли и установил у себя паровой котел, чем вызвал яростные нападки не только правительства, но и сограждан. Сограждане, впрочем, скоро приумолкли: паровая мельница быстро себя окупила и позволила Беннингу, снизив цены, распространить сферу продаж заметно против прежней. Филадельфия находилась в более выгодном положении, чем Нью-Бетлехем, будучи одновременно портом морским и речным, и только то обстоятельство, что это был квакерский город, помешало ей стать столицей. И то во время войны с французами велись разговоры о переносе столицы в Филадельфию. Беннинг подумывал о модернизации производства, но это было бы сочтено полнейшим пренебрежением заветами отцов-основателей.
И тут – преграды могут быть сметены, а в случае войны Беннинг способен стать поставщиком провизии для коалиции. Конечно же, он поддержал Скарборо.
И покуда работа на мукомольне шла своим чередом, а мешки с мукой отгружали заказчикам, либо на собственные склады Беннинга, Скарборо мирно почивал в кресле. Шум ему нисколько не мешал. Напротив, убаюкивал. А вот когда в дверь постучали и часовой рявкнул: «Брат Эзра! К тебе какой-то чудак, говорит, что доктор!» – Скарборо пробудился моментально.
– Какой еще доктор?
– Вот я и говорю – пристрелить собаку моавитянскую! – После гибели Сеттла и казни Эпеса соратники охраняли своего вождя ревностно. – Вдруг засланный?
И за этим бодрым предложением – незнакомый голос, на беглом английском, но с явственным акцентом:
– Господин Скарборо, мне посоветовал найти вас господин Ханпейта.
Наконец-то. Хоть кто-то из иностранцев дал о себе знать.
– Впустить.
– А у него сумка… А он открывать не дает… А вдруг там машинка адская?
При всем том, что техника в Галааде находилась в плачевном состоянии, патриотическая деятельность потребовала от гидеонитов наладить производство самодельных взрывчатых устройств. Так что часовой знал, о чем говорил.
Скарборо выбрался из кресла – суставы смачно хрустнули – и открыл дверь сам.
Если б он не общался ранее с японцами из консульства, то принял бы пришельца за индейца в приличном черном костюме, штиблетах и в мягкой шляпе, – тем более что некоторые советники Союза племен именно так и одевались. Перед Скарборо стоял человек, уже давно миновавший юношеские лета, но еще молодой, с правильными чертами лица, узкими глазами под густыми бровями, тонким носом и крупным насмешливым ртом. В руках он и вправду держал увесистую сумку.
– Если вы от мистера Ханпейты, то добро пожаловать. Вы из консульства?
– Нет, с корабля.
– Какого корабля?
– «Мария Каннон». – Название заставило бы поморщиться менее выдержанного человека, чем Скарборо. – Утром мы встали на рейде: здешние власти теперь разрешают иностранным кораблям входить в порт.
Вот тут Скарборо чуть не хлопнул себя по лбу. Именно под его влиянием городские власти Филадельфии отложили запрет на заход иностранных кораблей во все порты Галаада, кроме Хеврона. Но он был так загружен делами в последние дни, что забыл об этом.
– Что ж, проходите, побеседуем. – При посетителе не было оружия, глаз на это у Скарборо был наметан.
Часовой с неодобрительным видом пропустил японца, который, прежде чем занять место на стуле напротив Скарборо, представился:
– Я – Вада Дзюнъитиро. Можно проще – доктор Вада.
– Доктор чего? – Скарборо был достаточно начитан, чтоб знать об ученых степенях у иностранцев.
– Медицины, разумеется.
– Врач? – Скарборо удивился. – В таком случае что вы здесь делаете?
– Господин Скарборо, «Мария Каннон» – военный корабль. Мы прибыли с мирными намерениями, но ваши люди относятся к нам с подозрением – и их можно понять. Если бы на встречу отправился кто-то из офицеров военного флота, это могли бы неправильно истолковать. Поэтому я попросил Эномото-тайса отправить меня. Мое звание равно офицерскому, так что ваше достоинство соблюдено.
Опять-таки, не столько от самого Ханпейты, сколько от Нокса, который больше с ним общался, Скарборо слышал, что японцы большое внимание уделяют соблюдения внешнего декорума. В этом они тоже напоминали индейцев. Но в вежливой речи японского врача чудилось Скарборо двойное дно, эдакое «мы играем по установленным правилам, но мы знаем, каковы обстоятельства на самом деле». И это Скарборо нисколько не смущало.
– Ваш английский очень хорош, доктор. – Он тоже умел быть учтив.
– Благодарю. Мой наставник в академии прежде преподавал в Оксфорде. И, служа во флоте, я приобрел некоторую практику. – Доктор вежливо улыбнулся. – Надеюсь, я не перепугал местных жителей, выясняя, как вас найти, господин Скарборо. Это заняло определенное время.
