– А если все ошибаются, и я – тигр и волк?
– А тигр и волк может только мечтать о таких охотничьих угодьях, не так ли?
– Вы не боитесь, – вдруг спрашивает гость совсем другим голосом, каким-то очень спокойным, очень негромким, очень твердым, будто валун за спиной, воспользовавшись темнотой, решил заговорить, – вы не боитесь, что в случае успеха нас просто разнесет и размоет? Мой друг вот боится. И Хонда. И господин сёгун, кажется, тоже.
– Об этом следовало думать Ямато-но-Такэру, – отвечает камню вода. – Присолнечная всегда жила и росла войной. Мои предки участвовали в ней на обеих сторонах. Кто посторонний скажет, глядя на меня, вас, Симадзу, – что мы один народ? А это так. Стабильный центр, текучая граница, мы всегда так жили, и поздно это менять.
– И где предел?
– Не знаю. Может быть, его вовсе нет.
– Почему войну – мне?
– Потому что мне не дадут ее взять. И потому что…
– Кто-то должен быть страшным внутренним врагом?
– Кто-то должен время от времени подкладывать мину под часы.
– Какие часы?
– Китайские, Санада-доно, китайские, заводящиеся от слова «жэнь»… И каждый раз навечно.
Миура, про которого почти забыли, резко фыркает в темноте. Видимо, нужно будет потом расспросить его про часы.
Туча сползает с залива как тяжелое стеганое одеяло, открывая большую черную плошку с крупными звездами по внутренней стороне. Хозяин глядит на светлую плошку для вина, подбрасывает к луне. Гость дергает кистью – в верхней точке траектории чашка замирает и со звоном раскалывается пополам.
– Я подумаю, ваша милость, – говорит гость и добавляет: – Вам идет фиолетовый.
Хозяин смеется в темноте.
– Было бы обидно, если бы он мне еще и не шел.
Утром Миура заметит вскользь – и на равно чужом для них обоих языке:
– Ему не идет фиолетовый. Особенно в сочетании с желтым. Он на мертвеца похож.
– Я как раз об этом, – кивает гость. – Я как раз об этом.
– Аматидоно, я уже говорил вам, что император и сёгун – это разные понятия. Они столь же различны, как небо и земля.
– Но вы же говорили, дон Фелипе, что сёгун – это король над королями! Разве это не тождественно императору?
Собеседники примерно одного возраста – обоим чуть за сорок – и роста, только один по японским меркам считается вполне рослым, другой, по европейским – невысоким. Все остальное в них различно. Синьор Амати худой, подвижный, лысеющий, экспансивен и вспыльчив. Хасекура Рокуэмон, в Святом крещении дон Фелипе Франсиско, благодаря приобретенной за годы многочисленных кампаний выдержке, сохраняет спокойствие, даже когда приходится в бесчисленный раз объяснять очевидное. Он крепок, круглолиц, курнос, и по его лицу очень трудно что-либо прочитать.
– А также, – размеренно говорит он, – Масамунэ-сама не сокрушал языческих идолов. С чего вы это взяли?
– Но ведь мог бы? Если б захотел?
– Да. Если б захотел – мог.
– Так откуда вы знаете, что этого уже не произошло?
Сципионе Амати был приставлен к посольству в Мадриде в качестве переводчика. К тому времени Хасекура в переводчике не слишком нуждался – он старательно изучал латынь и испанский еще до отплытия из Сэндая, а за время путешествия у него было достаточно практики, порою не слишком приятной. Но все же временами переводчик бывал необходим, вдобавок он хорошо знал Рим, у него там были связи, а в дипломатии связи решают если не все, то многое. Он был рекомендован герцогом Медина де Риосека, который, в свою очередь, был родственником герцога Медина, который всячески способствовал успеху посольства в Испании. В целом, от синьора Амати было больше пользы, чем вреда, и когда тот сообщил о намерении написать книгу о родине посла и деяниях его повелителя, господин Хасекура одобрительно отнесся к этой затее. Но когда Амати зачитал, что он там пишет…
