Где-то вдали ударили колокола – и в ответ отозвались колокола базилики Санта-Мария-ин-Арачели, при которой разместилось посольство. Утренняя месса, однако народ не спешит в храмы: добрые жители вечного города не любят рано вставать. Толчея на улицах начнется через несколько часов. Кое-кто из спутников Хасекуры отправился в город. Похоже, от здешних не приходится ждать нападения; напротив, их принимают радушно. Римское мацури, именуемое карнавалом, закончилось, но развлечения в этом городе всегда можно найти. Падре Сотело Хасекура не видел уже дня три… нет, четыре. У того какие-то дела в генеральном капитуле. Он, впрочем, уверяет, что непредвиденных осложнений ждать не приходится. Беседу посол имел с его святейшеством самую краткую – иной она не могла быть во время торжественного приема, однако у дона Луиса сведения из достоверных источников, что впечатление японский посол оставил самое благоприятное. Вероятно, это было именно так: посольство получило от его святейшества Павла V денежные дары, что, в совокупности с содержанием, выделяемым посольству городской казной, позволяет решать многие насущные проблемы. Папа также прислал своего личного художника, дабы тот написал портрет дона Фелипе. Художником неожиданно оказалась женщина, немолодая, сухопарая, неразговорчивая и с острыми пронзительными глазами. Хасекура поначалу подумал, что тут так принято – чтоб женщины писали картины, а мужья им помогали, как этот делал муж синьоры Фонтана, но ему объяснили, что это не так. Донна Лавиния – первая в истории женщина, удостоенная чести стать папским живописцем за свой исключительный талант. Пусть так, хотя послу казалось, что дама, скорее, приставлена наблюдать за тем, что происходит в посольстве. Хотя, возможно, всем живописцам свойственно наблюдать за происходящим. В остальное время он принимал гостей и сам делал визиты, иногда выезжал на прогулки, объяснял дону Сципионе его ошибки – точнее, находил маленькие островки правды – и ждал. Больше ничего не оставалось.
Надо было сказать Амати, что власть микадо дарована богами, она лежит в вышних сферах и, являясь источником земной власти сёгуна, отлична от нее по природе, а Масамунэ-сама, конечно, мог бы поотнимать головы бонзам, но не видит в этом смысла. Однако говорить такое христианину не подобает, и посол понимал это. Поэтому он оставил Амати, который в веселом исступлении принялся скрипеть пером.
Ждать. Его путешествие – на последнем этапе, меньше чем за два года он повидал больше, чем большинство людей за двадцать, а в прежние времена – и за двести лет, и потому разучился восхищаться, ужасаться, удивляться. Все складывается удачно, совсем не так, как ожидалось вначале, в Мехико, когда договориться о каких-то разумных условиях соглашения не представлялось возможным, и он готов был повернуть корабли обратно и подставить шею под меч, раз уж нельзя вспороть себе живот. Тогда они еженощно и ежедневно сидели в осаде, готовые отразить натиск разъяренной толпы, а уж о том, чтоб кому-то выйти в город в одиночку, и речи не было.
По счастью, на той стороне нашлись разумные люди, в первую очередь – сам вице-король, способный оценить выгоды от того, что ему предлагают. Конечно, это надо было растолковать, а для того понадобились и переводчики, и посредники. Падре Луис и сам потрудился для этого, и привлек своего младшего друга. Но, главным образом, в благополучную сторону дело повернуло то обстоятельство, что здешнее командование осознало то, что понимал вице-король: бессмысленно бороться за возращение Филиппин, теперь их все равно не удержать, на место японцев неминуемо придут голландцы или англичане. А вот совсем рядом, в стране Арауко, десятилетиями длится война, в которой испанцы, при всей своей гордости, не могут одержать верх над местными варварами, и союзнический контингент там совсем не помешает.
В Испании он почувствовал перемены. Здесь не было враждебности, с которой их встречали в колониях. Весть о том, что заключен мир, уже достигла метрополии и была приукрашена слухами, сулившими королевству успехи на военном поприще, а главное – торжество истинной веры над язычеством. И здесь видели в том заслугу человека, который сумел обратить в христианство целое государство, вместе с его королем. Падре Луиса Сотело по прибытии, особенно в Севилье, на его родине, встречали как героя, не слишком прислушиваясь к его отговоркам и уточнениям, именуя новым апостолом. «Апостольский венец? – говорил Сотело своим собратьям. – Мне хватило бы и епископской кафедры». Чествовали Сотело, и послом считали именно его, а Хасекура был его скромной тенью. Положение несколько изменилось после торжественного крещения, когда милость здешних правителей простерлась на японского посла настолько, что и король, и первый его министр даровали ему свои имена. Но все же дон Луис все равно оставался на первом месте. Самолюбие Хасекуры это не ранило. Напротив, это предоставляло удобную возможность наблюдать – и то, что он видел, его глубоко озадачивало.
