Как может империя, чьи заморские владения пролегают до всех границ обитаемого мира, получающая огромные доходы, имеющая превосходную армию и флот, как военный, так и торговый, жить столь скудно? Если б он не покидал Севильи, то, может, и не заметил бы этого, но, проехав по стране, видел, насколько она находится в упадке. Как будто все, в ком есть сила и желание силу применить, покидают метрополию, добровольно или нет.
Зеркало, говорил Масамунэ-сама. Все такое же, и все другое. У них тоже было свое Сэнгоку, оно называлось Реконкиста, а потом они объединились, стали могущественны и завоевали себе полмира. А потом с ними произошло то, что происходит сейчас. Масамунэ-сама говорил и об этом, и господин Миура тоже. Но одно дело слышать. А другое – видеть собственными глазами, как поля зарастают дурной травой, а мастерские ремесленников стоят закрытыми, ибо работа позволяет усомниться в благородном происхождении (господина Наоэ на них нет, уж он-то знает, как приставить самураев к труду на земле и на мануфактурах). Конечно, этого Хасекура его светлости Лерма, которого должен не только уважать, как первого министра, но почитать, как крестного отца, не высказывал. А его величество Филипп III и вовсе ограничился парой милостивых слов. Что ж, Хасекуру предупреждали и об этом. Король не интересуется делами управления, все препоручив герцогу Дерме. Потому не стоит добиваться подписания договора с его величеством королем Испании. Да и с другими монархами Европы. Ах, если бы была жива «старушка Бесс[17]», все обстояло бы по-другому, говорил адмирал Миура. А обращаться к ее преемнику – только время понапрасну тратить. Господин Кокс из Ост-Индской компании говорит то же самое и добавляет, что с королем Франции можно бы иметь дело, но они там едва очухались от собственного Сэнгоку, если очухались, – и им не до Японии. А синьор Веласко ничего не говорил, но это молчание было красноречивее многих слов. И потому Хасекура, как предписал ему Масамунэ-сама, обращался к торговым городам, в первую очередь Севилье, а морской договор подписывал герцог Лерма. Договор же с королем пусть сёгун заключает, ему по статусу положено.
Не следует иметь дело со светскими монархами, но с церковью следует весьма и весьма, так говорил падре Сотело, и Масамунэ-доно был с ним согласен. Поэтому конечным пунктом назначения был Рим. В Испании к этому отнеслись с пониманием. Куда же еще должен отправиться омытый светом крещения посол, как не к стопам папы римского. Да, разумеется. Но в Рим же вела и дипломатическая миссия Хасекуры, и (он никому, кроме падре Сотело, не говорил об этом) личный интерес.
Здесь он тоже заметил перемены. И в отношении к посольству – в Риме Сотело был всего лишь одним из многих миссионеров, а интерес представлял именно посол Хасекура. И не только потому, что он был крестником испанского министра. Просто здешние были любопытны и не стеснялись этого показывать. Они вообще были другие, другой народ, хотя тоже католики. Здесь жили легче, веселились с толком и чувством, а если бездельничали, то потому, что это доставляло им удовольствие, а не из-за того, что работа оскорбляла их гордость. Хасекура подмечал это за долгие недели ожидания, прошедшие со времени приема у папы. Что ему еще оставалось, кроме как наблюдать за жизнью в Риме?
Хуже всего, что эта жизнь начинала ему нравиться. А ему тратить время без пользы никак нельзя. Как бы ни было приятно смотреть здешние театральные представления, столь отличные от привычных, но все же забавные, пробовать здешние напитки и еду, отмечая про себя, что понравилось бы господину, а что нет. Любоваться здешними храмами. О да, Рим, сделавший Хасекуру Рокуэмона своим гражданином, предоставлял множество развлечений. Но он не ради развлечений сюда приехал.
Докладывают о приходе гостя, и, к счастью, это человек, которого дон Фелипе рад видеть больше многих других. Дон Родриго де Виверо – племянник вице-короля Новой Испании Луиса де Веласко, он был одним из тех, кто помог миссии Хасекуры в Акапулько. Как всегда, родственные связи решают многое – но здесь дело не только в этом. Дон Родриго искренне желал добрых отношений между Новой Испанией и Японией – а также установления связей между Японией и метрополией. Это странно, особенно если вспомнить действия его отца на Филиппинах. Впрочем, не так уж странно. Это в метрополии брезгуют говорить о выгоде, в том числе и политической; в Новой Испании ее вполне понимают. И если Испания установит прочные отношения с Японией прежде враждебных католическому величеству государств, выгода будет огромна. Как ни странно, в Новой Испании, где в японцах видели врагов, это понимали лучше, чем в Мадриде, где опасаться за свою жизнь не приходилось.
Дон Родриго – теперь граф дель Вале де Орисаба – прибыл в метрополию за новым назначением. И в ожидании такового решил совершить паломничество в Рим. Об этом он рассказал Хасекуре, когда они виделись на празднике у Колонна, римских родственников герцогини Медина де Риосека.
