Об этом я узнал все от того же Славки Носырева. Он появился, как только я вышел из больницы, и быстро восстановил все мои контакты с журналистами. Но главное состояло в том, что Славка сообщил сенсационную для меня новость.
Пока я лежал в больнице, нашу запись слушали, но не на худсоветах и редакторских совещаниях, а в КГБ и в разных комиссиях ЦК партии. Говорят, ее прокрутили самому Суслову. И ему понравилось!
Скандала с диссидентским акцентом вокруг оперы решили не делать. Время было уже не то. В сознании ведущих идеологов что-то начало меняться. Я думаю, под многими словами из арий Резанова они и сами могли подписаться.
Мол, произведение в общем-то патриотичное. Если сбалансировать излишнюю религиозность, да сделать помолодежнее, что ли, то и сойдет. Название хорошо бы смягчить. «Авось» – слишком резко. Может быть, «Юнона» и «Авось»?
Так был открыт зеленый свет для спектакля, но ни в коем случае не для пластинки. Она сразу идет в массы. А спектакль смотрят шестьсот – семьсот человек несколько раз в месяц. Очень-очень маленькая аудитория.
Рассуждения вроде правильные, но они не представляли, что, разрешая спектакль, все равно выпускают джинна из бутылки. Да еще какого!
После того как спектакль был принят комиссией без единой поправки – кто бы сомневался! – 9 июля 1981 года, вне всяких театральных сезонов, в зале, переполненном элитной публикой, состоялась его премьера.
О том, как это было, сразу узнал весь мир.
Все началось со статьи Сержа Шмемана в «Нью-Йорк таймс», которая появилась буквально на следующий день после премьеры:
«Москва, 10 июля.
Мюзикл, сочетающий западный рок, страстные танцы, русские церковные песнопения, русско-американскую любовную историю, создает впечатление, что он сделан на заказ, чтобы блюстители советской культуры откликнулись на него: «Нет!»
Спектакль «Авось» именно такой, но его премьера все же состоялась на истекшей неделе в Театре им. Ленинского комсомола. Находившийся в работе четыре года, изысканный причудливый синтез взращенных на родной почве и привнесенных извне тем и форм, он обозначен как первый для советской сцены, где вообще рок-оперы довольно новое и редкое явление.
Сочетание религии, полуприкрытых намеков на политику и откровенного признания западного рока. Неудивительно, что у этой постановки был долгий и тернистый путь. Альбом, записанный год назад советской фирмой «Мелодия», еще не был выпущен, директор музея, где прозвучала запись оперы, была на грани увольнения, а изначальная дата премьеры откладывалась с апреля».
Примечательно, что Шмеман называет спектакль «Авось», как именовал его я при встрече с ним, а не новым официальным «Юнона» и «Авось».
Через несколько дней «Тайм мэгэзин» пишет:
«Грохот, сотрясавший подмостки московского театра Ленинского комсомола, был настолько громким, что смог бы поднять из гроба основателя Советского Союза в его кремлевском мавзолее. После двух десятилетий «спарринга» с советскими властями тяжелый рок взял ленинскую сцену. Поводом была премьера первой в стране рок-оперы… Алексея Рыбникова, популярного композитора.
Опера стала дерзким сочетанием ритмов хард-рока, мерцания мелодий в народном стиле и песнопений православной русской церкви».
Это было и остается единственным случаем в истории, когда в течение нескольких дней после московской театральной премьеры рецензии на нее появлялись в ведущих мировых изданиях.
Да, премьера была потрясающей. Но вместе с ней произошло и нечто другое, чего я никак не мог ожидать. В этот вечер мы навсегда расстались с Ленкомом, с Захаровым, с прекрасными актерами, с которыми хотелось работать и работать.
Спектакль «Юнона» и «Авось» начал свое триумфальное существование. В его судьбе были победные гастроли в Париже, Нью-Йорке, Амстердаме. Были награды, государственная премия для создателей спектакля – меня в списке награжденных, конечно, не значилось. Были огромные дивиденды, полученные спекулянтами, продававшими билеты. Были посещения спектакля знаменитостями: Пьером Карденом и топ-менеджерами Арманда Хаммера, которых привел Вознесенский, президентами и мэрами. Много чего было.
Но это уже была история Ленкома, и кто-то очень постарался, чтобы я не имел к ней никакого отношения.
Месяц спустя после премьеры звонок в дверь. Открываю. Во весь дверной проем громадная фигура Кости Кужалиева. Мы с ним дружили, много работали вместе. Он играл на всех народных инструментах, гитаре, замечательно пел. Но моей особой гордостью было то, что Костя был, как сейчас говорят, моей креатурой.
Впервые я его встретил на записи музыки на «Мосфильме». Был перерыв, все музыканты разошлись. Но в работающие микрофоны было слышно, что происходит в зале.
Вдруг я разобрал, что там кто-то потрясающе играет на гитаре. Легко, с тонкой нюансировкой и красивейшим звуком. Выхожу в зал. Вижу на месте штатного гитариста человека богатырского телосложения восточной внешности. Костя был наполовину татарин, наполовину казах.
