Но разговор неожиданно перешел в совсем другое русло. Тот, что был рангом пониже, начал рассказывать, что он тоже учился в консерватории, играл Шопена, Рахманинова, а теперь вот ничуть не жалеет, что его судьба так сложилась. Он рассказал про зарплату, даже про бесплатное обмундирование.
Тут же, не давая мне опомниться, тот, что с бородой, и заявил:
– У вас же масса недоброжелателей! Вы думаете, мы по своей воле с вами тут беседуем? Просто на вас к нам приходит множество сигналов. Если бы вы только знали, от кого!.. – Он вздохнул. – От тех, кому вы безусловно и совершенно доверяете. Мы просто обязаны были реагировать. – Все это он говорил с совершенно искренней симпатией. – Вам нужна защита. Вдруг на нашем месте будут другие люди? Ведь они могут испортить вам биографию, сломать судьбу.
Очевидно, после этих слов я должен был почувствовать, что нахожусь среди друзей. Они желают мне только добра, хотят помочь. Но я все больше сжимался в комок и молчал.
Они надеялись, что я понял намек и сам сделаю следующий шаг.
Чтобы как-то разрядить обстановку, я сказал:
– Спасибо.
Они неправильно поняли меня и облегченно вздохнули.
– Что ж, мы очень рады.
– Сережа, принеси…
Сережей звали консерваторца.
– Да, Анатолий Леонидович.
Я в первый раз услышал, как их зовут. В начале разговора они представились по фамилиям.
Сережа принес какую-то бумагу и протянул мне вместе с ручкой, чтобы я подписал. Я даже не посмотрел, что это было, подписка о неразглашении или согласие на сотрудничество.
– Наверное, я не так что-то сказал. Конечно, спасибо за доброе отношение ко мне, но подписать я ничего не смогу.
Их лица в мгновение переменились. Я понял, что не надо никаких других людей, чтоб сломать мне судьбу. Эти ребята и сами прекрасно справятся с этой ерундовой задачей.
Еще несколько минут они уговаривали меня.
– Думаю, вы знаете, сколько из вашей братии рвется сотрудничать с нами. Думаете, мы всех берем? Любой бы за честь посчитал.
Сергей срывался в крик:
– Это надо подписать!..
Первая мысль: «А, черт с ним, подпишу, лишь бы отвязались».
Но тут же вторая: «Больше ничего не сочиню, не напишу. Не смогу врать. Сломаюсь».
Я понимал, что в этот момент решается моя судьба. Такого не прощают. Система, скорее всего, меня раздавит. Но ничего с собой сделать не мог.
Я ничего так и не подписал. Расставались мы с ними любезно, с улыбками, пожимали друг другу руки, но на душе у меня повисла свинцовая тяжесть.
Сейчас, по прошествии многих лет, я вспоминаю о той встрече без всяких негативных чувств к этим людям. Если следовать логике их системы отношений, то они действительно хотели мне помочь.
Сергея я увидел еще раз, уже в постперестроечные годы. Он шел по улице, разговаривал сам с собой, казалось, хотел убедить себя в чем-то. Ветер трепал его волосы. Он никого и ничего не замечал, производил странноватое впечатление. Как все непросто в этом мире!
В восемьдесят втором у моего отца был юбилей. Он родился в 1902 году, и 7 января ему исполнялось восемьдесят. Отец получил много телеграмм от родственников, ветеранов войны, друзей.
Но одно послание было совершенно особенным. Его «поздравили» сотрудники РОВД, прислали повестку с вызовом на допрос.
Я ни у кого ничего не мог спросить, знал, как все сторонятся подобных ситуаций. В то время я писал музыку для некоего режиссера. Он немного разбирался в хитросплетениях приемов спецслужб, дружил с активными диссидентами.
Я рассказал ему все. И про беседу, и про повестку.
– Да, стараются зацепить побольнее, – заявил он.
Выяснилось, что подобное воздействие на родственников обрабатываемых неугодных персон широко применялось в практике оперативной разработки.
– А что ему вменяют?
– Понятия не имею. И он тоже.
Режиссер пожал плечами. На этом наш разговор закончился.
Обращаться за помощью было не к кому. Приходилось выбираться из беды своими силами.
Надо сказать, что отец реагировал на все чрезвычайно спокойно. С юмором вспоминал, как во время Гражданской войны их городок переходил от красных к белым и наоборот чуть ли не каждый день. На допросы его водили часто то одни, то другие.
– Ничего, я знаю, как разговаривать с командирами.
То, что он сделал перед допросом, повергло меня в глубокое изумление.
Он взял очки, в которых писал ноты. Это были практически линзы с очень сильными диоптриями. Глаза за ними выглядели невероятно большими. Левую линзу он заклеил лейкопластырем, снова надел очки, и я невольно отпрянул. На меня смотрел один огромный глаз.
Потом отец наложил повязку себе на голову. На него недавно упала маленькая сосулька и поцарапала кожу. Ранка немного кровоточила, и повязка скоро стала слегка розоватой.
В таком устрашающем виде я привел его на допрос и попросил, чтобы мне разрешили присутствовать. Следователь не возражал.
Да куда ему возражать! Он был раздавлен, деморализован видом отца. Страшная неловкость – допрашивать ветерана Гражданской войны. Отец, разумеется, успел об этом сказать. Да еще в таком виде! Кроме этого, отец делал вид, что глуховат.
