Потом взял молитвослов и начал читать молитвы, как мне их читала когда-то бабушка. И так захотелось опять в детство подальше от всего, подальше от ужаса неразрешимых проблем.
Я появился в мир, в котором была комната размером 10,87 кв. м в коммунальной квартире на Третьей Тверской-Ямской, дом 32 (квартира 30). Мир, в котором были моя мама, бабушка, папа. И жили мы все в этой комнате. Первое, что осталось в памяти. Меня мама носит на руках и поет: «Мы едем, едем, едем в далекие края… тра-та-та, мы возьмем с собой кота…»
Мне хорошо и спокойно. А температура за 40. Дифтерийный круп. Почти безнадежно. Но я выжил.
Потом жизнь открывала мне все новые и новые стороны моего детского бытия.
Как возник мир, как он устроен, я узнавал только со слов бабушки задолго до того, как научился читать. И никаких вам там Дарвинов и зарождения жизни из лужи с первичным бульоном, в которую ударила молния.
Нет, бабушка мне в очень ярких и красочных образах рассказывала все библейские истории, какие помнила. О сотворении мира, об Адаме и Еве, о Каине и Авеле и о Всемирном потопе.
Рассказ о потопе стал одним из моих сильнейших детских впечатлений. Вот идет себе дождь. Так, как сейчас за окном. Но не день или неделю, а несколько месяцев, вода заполняет все, и люди, животные, весь мир тонет и погибает. А вдруг и этот дождь за окном не пройдет, и мы все погибнем? «Нет, – смеялась бабушка, – второго потопа не будет».
Потом рассказывала, что в мир придут племена Гога и Магога, и число их будет, как песок морской, и займут они всю землю, а таких, как нас, людей, погубят. Это тоже было, конечно, страшно, но представить себе эти ужасные племена было все-таки сложнее, чем дождь, и поэтому потоп пугал меня больше.
Все бабушкины рассказы я слушал обычно вечерами, сидя за нашим столом в крохотной коммунальной кухоньке. В углу над столом висели те самые три иконы. Они всю жизнь были с бабушкой, мамой, а потом и со мной. Видеть их каждый день было так привычно, что я не представлял себе мира, в котором их бы не было.
Поэтому, когда говорили слово «Бог», я сразу представлял себе Иисуса Христа на иконе «Моление о чаше».
Меня водили в церковь, и я знал, что Бог там, в храме и на иконах. Но был у меня и свой Бог. Когда закроешь глаза, кажется, что Он в груди, рядом с сердцем. К этому Богу можно было обращаться с просьбами, рассказывать или просто думать о своей жизни и заботах, и казалось, что Он слышал и понимал даже мысли. Но, главное, Он исполнял мои детские просьбы. Мама иногда задерживалась на работе. Мне хотелось, чтобы она скорее пришла. Но проходило полчаса и час, а ее все не было. Меня охватывало ужасное чувство, что с ней может что-то случиться, и она никогда не придет.
Тогда я отворачивался к стенке и просил своего Бога, чтобы мама скорее постучала в дверь и я побежал открывать. Конечно, так и происходило. Звонка у нас почему-то не было, и все жильцы и гости стучали в дверь. Но когда приходила мама, дверь звучала особенно. Этот звук я распознавал, даже если он был еле слышным, и не было большего счастья, чем броситься ей навстречу.
Своей веры в Бога мне от сверстников скрывать не приходилось, хотя в то время любое вероисповедание считалось враждебным официальной идеологии и жестко преследовалось. Один из друзей, пожалуй, самый первый еще с «колясочного» возраста, а потом ставший другом на всю жизнь, тоже был из семьи верующих. Мы оба носили крестики, существование Бога не было для нас вопросом, над которым надо задумываться. Он есть, и все тут. Имя моего друга – Андрей Сорохтин. Его отец был скульптором. Две их маленькие комнаты в коммуналке были забиты скульптурами, несмотря на то что у отца была мастерская. Когда мы немного подросли, нам особенно нравилась «Леда и лебедь». Заметив наш явно нездоровый интерес, отец Андрея «Леду» куда-то спрятал, к нашему разочарованию. Но все-таки главным в его творчестве было лепить Сталина. Сталиных было великое множество. И отдельно головы и бюсты и во весь рост. Потом эти маленькие скульптурки увеличивали, и получались памятники на улицах, в садах, на площадях. Да повсюду! Спрос был огромный, и отец Андрея без работы не сидел. Платили хотя и не очень много, но значительно больше, чем моим маме и папе. У них была даже машина «Москвич», на которой вся семья каждый год отправлялась на отдых в Гагры.
Вообще Сталин был такой же неотъемлемой частью нашего бытия, как солнце, воздух, мама, папа, бабушка. Без него мир невозможно было представить. Его портреты были повсюду и даже в витринах магазинов вместо всяких товаров. Песни о нем пели детские и взрослые хоры, могучие баритоны и заливистые тенора. Мы с Андреем давали друг другу честное сталинское и были стопроцентно уверены, что это обещание нарушить было невозможно.
И еще мы знали, что в Китае есть великий Мао Цзэдун, и, когда научились писать, в первых классах школы переписывались с китайским мальчиком. Делились всякими школьными новостями. Прямо «Фэйсбук».
Вот так и уживались в нашем сознании и Бог Создатель Вселенной, и Иисус Христос, и Сталин, и Мао Цзэдун.
