– Мы, например, от глагола стоять, означающего неподвижность, стали говорить стыть, стужа, стыд. Латинец употребляет слова от других корней, но имеет и от нашего корня ветви. Например, подобные слова stupor и stupefacto, означающие удивление и ужас, stupiditas – глупость.
От того же самого понятия о стоянии как неподвижности почерпнуты наши стынуть, стыд, хотя значат совсем различное. Но удивление и ужас есть остановка, оцепенение.
Немец выражает это чувство от того же корня словом starren, мы в подобном смысле говорим остолбенеть. Равным образом и в слове stupiditas – глупость – нам скорее представляется стояние, медленность, неподвижность, нежели скорость или проворство.
О глупом человеке не скажут: «быстр, как река», а скажут: «стоит как столб». Латинец точно по такому же соображению о неподвижности мог от своего stare произвести stupiditas, по какому мы от своего стоять произвели стыть.
Тихомир сказал:
– Сходство и различие языков часто понимаются превратно.
Тимофей развел руками:
– Это так. Например, латинское dies и французское jour, что в переводе день, не имеют в буквах ни малейшего сходства, но по происхождению и значению одно и то же слово. Напротив, латинское prosto и русское просто числом букв и выговором одинаковы, но происхождением и значением совершенно различны. Латинское происходит от глагола sto – стою – и значит предстою, а русское – от глагола стру – простираю, единокоренное с латинским sterno.
* * *Все задумались.
Тимофей немного подождал и продолжил:
– Поиск общих корней поведет нас к познанию как своего, так и чужих языков, откроет существующее между ними родство. Тогда во всяком слове – и своем, и чужом – мы будем видеть мысль, а не простой звук с привязанным к нему неизвестно почему и откуда значением. Тогда вернее утвердятся грамматические правила и точнее станет определяющий язык словарь. Тогда не будем мы в нем одно и то же дерево, из одного корня возникшее, рассекать на многие части, принимая его ветви за корни.
Нет, не станем!
Например, не станем слова стою́ и сто́ю разделять.
В этих глаголах виден переход от одного понятия к другому одним только перенесением ударения. Проследим за ходом мысли. Глагол стать, или стоять, произвел ветви достать, состоять. Первая ветвь означает получить, потому что предлог до показывает приближение, прикосновение к какой-нибудь вещи. Следовательно, коснуться до нее или стать при ней – это то же, что иметь при себе или получить ее. Потому под словом достаток стали понимать получение и обладание многими вещами. Вторая ветвь – состоять – произвела состояние, то есть стояние или пребывание в некотором положении относительно имущества, здоровья, чести. Эта мысль породила новые ветви – достояние, достоинство, из которых под первою стали понимать вещественное, а под второю – нравственное.
Таким образом, глагол стою́, по произведении ветви достоинство, сам, как новая рожденная от нее ветвь, изменился в сто́ю и перешел от понятия о неподвижности к понятию ценности вещей.
Тихомир заметил:
– Рассуждая так, мы могли бы понять, что наше, а что чужое.
Тимофей кивнул:
– Послушайте еще один тому пример. От глагола постановляю произведено слово пост. Подобно тому, как рост от расту, мост от мощу. Получается, коренное понятие глагола постановляю превратилось в ветвенное пост по определению к постановленному или установленному для сухоядения времени. Между тем мы употребляем пост и в значении стражи: «вот твой пост», то есть место, где ты должен пребывать в охранении. В этом смысле мы считаем его чужеязычным, взятым с французского poste или с немецкого post. Следовательно, употребляем с предлогами аванпост или форпост. Но слово пост – наше! Ведь иностранец от того же корня st и от того же глагола postare – поставить произвел ту же самую ветвь – posto. Так отчего же нам не употреблять это слово как славяно-русское – передовой пост вместо аванпост! Так будет по-русски. Подобно этому мы употребляем неприятельский стан, говоря о войсках, и прекрасный стан, говоря о женском теле.
Тихомир решил поспорить:
– Твои объяснения понятны. Но говорить об одном слове или о нескольких словах – это мелочь по сравнению со всем языком.
Тимофей разозлился:
– Я могу распространить свои рассуждения на тысячи иноземных слов, употребляемых в нашем языке!
