– Тишей, барин. Тишей. Не надобно так озираться.
Тихомир замер.
Лодочник прошептал:
– Я еще с заводей, опосля Новгорода, приметил верхового по левому берегу.
Но не подумал ничего такого. А вже с Пристали, гляжу, он на правый берег перебрался. Видать, по Волхову Мосту прошел. И все за нами, за нами…
Сердце Тихомира учащенно забилось, и он спросил у лодочника:
– Поэтому ты на реке ночевал и только сейчас причалил?
Лодочник прищурился:
– Опасаюсь, вестимо.
Тихомир благодарно кивнул ему.
Стараясь не привлекать внимания, он покопался в пожитках и достал револьвер.
Отвернувшись к воде, Тихомир проверил барабан и положил револьвер во внутренний карман сюртука.
Кириши были небольшой прибрежной деревенькой, в которой жизнь традиционно начиналась с раннего утра. На улице появлялись жители и неспешно расходились по своим делам – понедельник.
Избы в деревне были все одной формы – в три окна с острыми крышами и резными украшениями.
На удивление Тихомира, дома были поставлены на одинаковом расстоянии друг от друга. Ставни домов были покрашены однообразно – в белый цвет. Участки отделялись обстриженными березками. Дворы были кутные, покрытые соломой.
Тимофей потрепал его по плечу и подмигнул:
– Аракчеевщина…
Когда зашли поглубже в деревню, на улице, кроме старух, маленьких ребятишек и собак, уже никого не было.
Марфа развела руками:
– Лето. Все в поле.
Под березой, напротив дома, одна из старух сооружала нехитрую конструкцию.
На колу, наклонно воткнутом в землю и подпертом козелками из двух связанных колышков, старуха повесила плетеный короб. Наложила в него сена и покрыла ситцевой тряпицей.
Тихомир непонимающе взглянул на Марфу, и та рассмеялась:
– Городской!
Тихомир увидел, как старуха уложила в короб грудного малыша, да и сама улеглась на травку.
Только старуха примостилась на солнце, как ребенок начал плакать.
Она одной рукой взялась за веревку, привязанную к «колыбели», и начала раскачивать.
Ребенок не унимался.
Старуха фыркнула и рукой полезла под забор, где был припрятан горшочек с чем-то съестным.
Запустив палец в горшок, она захватила им какую-то кашу, положила себе в рот и начала пережевывать.
Взяв ребенка на руки, она достала из своего рта кашицу и мазнула ему по открытому рту, да так, что залепила весь рот, и ребенок начал давиться и от безысходности глотать.
Тихомир не выдержал такого зрелища и отвернулся.
Марфа с любовью посмотрела на спокойного Петра на ее руках, хмыкнула и пошла вперед.
Тимофей негромко сказал Тихомиру:
– Ребенок летом не видит матери весь день. А вечером она накормит его своим прогорклым молоком. Оттого ребенок и плачет, что молоко нездоровое. А днем сам видел, какое кормление! Если бы не напряженный и постоянный крик, помогающий пищеварению, то верно, что ребенок бы уже к вечеру и помер. Вот такое кормление и есть обыкновенная причина высокой смертности детей в наших деревнях и русской золотухи.
Другие ребятишки, что уже на своих ногах, босые, в одних засаленных да рваных рубашонках, с копнами нестриженных, выгоревших добела волос, бегали то по улице, то за дворами.
Один из них, лет пяти, подбежал к старухе и затянул тоненьким голосенком:
– Бабушка, бабушка!
Та глуховато ответила сиплым голосом:
– А-а-ась?
Ребятенок пытался прокричать погромче:
– Онтошка-то на амбар полез!
– А-у! – ответила ему старуха, не разобрав, что кричит ей внук.
За это время Антошка успел свалиться с амбара, разбить себе нос и, рыдая, шел по улице весь в крови.
Старуха запричитала:
– Ах ты! Опять разбился! Да всю рубаху в кровь выпацкал. Ужо тебе мать-то…
Она начала вытирать нос грязной тряпицей.
Мальчишка завопил от боли, вывернулся из ее рук и снова побежал в сторону амбара.
В другом дворе старуха зажала между колен голову ребенка и прочесывала волосы пальцами. Ребенок орал во все горло.
Тимофей посмотрел на Тихомира:
– Обычное дело – вши!
В одном из последних дворов, который оказался на удивление тихим, путешественники разжились парным утренним молоком и свежеиспеченным душистым хлебом.
Не за деньги – просто так, на здоровье.
Все с аппетитом уплетали нехитрый завтрак.
Илья, как обычно, ел «за двоих».
Один Тихомир был как сам не свой и даже не притронулся к еде.
Марфа видела, что что-то его беспокоит, и сама подала ему крынку с молоком.
Он сделал несколько глотков – на его губах остались смешные «усики».
Марфа рассмеялась.
Звонкий смех приободрил Тихомира, и он приобнял ее.
Лодка отчалила.
Тихомир как бы невзначай оглянулся на берег, но никого не заметил.
Он провел рукой по револьверу в кармане и тяжело вздохнул.
Когда лодка удалилась на почтительное расстояние, на самую кромку берега неспешно вышел вороной жеребец, управляемый всадником во всем черном.
Всадник смотрел в сторону удалявшейся лодки.
Неожиданно сзади раздался характерный звук копыт, несколько приглушенный из-за песка.
Вороной беспокойно заржал и затоптался на месте.
