Корнеслов полностью

– Иноземцы наше слово шар называют globe или globus. А эти их слова пошли от нашего клуб, а клуб – из клубок. Клубок пошло от слова коло, сокращенного из колоб или колуб в клуб и означающего круглость или шар. Мы стеснили это значение, говоря только клуб дыма, клубок ниток, клубень растения. Но иностранцы под словом globus понимают шар вообще, а особливо земной шар.

Мы взяли их глобус, а свое клуб – бросили.

Марфа аж заерзала, уже давно порывалась что-то сказать, и Тимофей кивнул ей.

– Клубника тоже от слова клуб, потому что крутостью своего образа подобна клубу или шару, – выпалила она.

Все рассмеялись.

Игуменья спросила:

– Как другие славяне с азбуки на алфавит перешедши?

Тимофей закачал головой:

– Те из славян, которые пишут родной язык чужим алфавитом, сделали тройное неблагоразумие: во-первых, портят свои слова, во-вторых, убрав свое собственное, променяли хорошее на худшее и, в-третьих, утверждают нелепое о себе мнение иностранцев, показывая им свой язык в самом безобразном виде. Потому что сами имена славянских букв не могут, без крайнего искажения, быть написаны иностранными литерами. Чтобы сказать буки, земля, живете, червь им надобно написать боуки – boyki, земглия или цемглия – zemglia, цсцивиете – zsciviete, тсгерв – tsherw. Или чтобы сказать, например, «защищение», нужно из девяти букв сделать пятнадцать литер – zaszcziszczenie, так скомканных вместе, что никакой чужестранец не в состоянии их прочитать.

Игуменья перекрестилась:

– Имеяй уши слышати, да слышит.

Тимофей печально промолвил:

– Да. Те славяне, которые отреклись исповедовать веру свою на собственном языке, стоят на самом кривом пути, ведущем их к тому, что некогда перестанут они быть славянами.

Славянская азбука имеет столько разных знаков или письмен, сколько числит первоначальных звуков в пространном море своих слов. Письмена эти никогда не теряют, не переменяют своего установленного произношения, ни в каких сопряжениях или перемещениях.

Оттого естественно происходит, что славянское письмо всегда верно без изменения, и когда кто-то единожды узнал азбучные знаки, тот уже одновременно научился и безошибочно читать всякое на этом языке писание.

Прочие языки спутаны, двусмысленны и, в сравнении со славянским, лишены достаточного совершенства в письме. Литеры римского алфавита во всех европейских языках остаются без всякой самостоятельной силы выговора. Этот беспорядок правописания все приводит в смешение.

Марфа спросила:

– Зачем вместо азбуки алфавит?

Тимофей ответил:

– Азбука наша своими буквами, читаемыми по порядку, составляет некоторый полный смысл. Этот смысл содержит в себе наставление тому, кто начинает их произносить, напоминая и твердя юному ученику о важности своей и пользе обучаться языку. Она говорит: аз, буки, веди, глагол, добро, живете, земля, иже, како, люди, мыслете, наш, он, покой, рцы, слово, твердо. Что есть: я есмь нечто великое, ведай, глаголание добро есть, живете на земле и мыслите, наш это покой, рцы слово твердо.

Даже первое преподаваемое у нас школярам основание – буквы – стали называться не по-нашему. Французы, как бы в насмешку, пишут: «Б, letter de l’alphabet Russe, appelee anciennement буки, et maintenant бе».

Марфа вопросительно посмотрела на него.

Тимофей кивнул на Тихомира, и тот перевел:

– Б, буква русского алфавита, раньше называемая буки, а теперь бе.

Тимофей развел руками:

– Вот каких успехов в словесности достигла наконец Россия: из буки сделала бе! Скоро слово азбука будет для нас чуждо, непонятно, потому что имена аз и буки со временем истребятся и абесея их будет для нас вразумительнее. Так же и в складах наших слов произойдет великое преобразование. Нам уже нельзя будет по-прежнему складывать слова былъ, ходилъ, дядя, человъкъ, буду, щитъ, потому что в чужих абесеях нет наших букв еры, херъ, я, червь, у, ща. Может быть, напоследок привыкнем по их литерам говорить: бiл, годiл, дiaдia, тшеловieк, боудоу, стщит. Я недавно читал книгу, в которой сочинитель, называющий себя русским, советует нам для пользы языка бросить свои буквы и принять чужие литеры. Это похоже на то, как если бы кто хозяину каменного дома советовал срыть его и построить деревянный. Горе языку нашему, если подобные мысли будут распложаться!

Кто-то назовет меня мечтателем, кто-то – загрубелым в старине, третий – пристрастным к славянщизне. Но что мне до них? Мое желание – быть, сколько могу, полезным языку родному и Отечеству.

Все сидели в молчании, а Марфа заплакала.