Молчание прервал призывный звон колоколов.
Игуменья перекрестилась:
– Обедня.
Когда она ушла, Тимофей, глядя на расстроенную Марфу, улыбнулся:
–
Марфа, утирая слезы, улыбнулась ему в ответ.
Тимофей встал и погладил ее по голове:
– А знаешь, почему обедня – это
Марфа замотала головой.
Тимофей откашлялся:
– В словах
Марфа смекнула:
– Потому что в
Тимофей поправил:
– Нет сомнения, что и слово
А если мы отнимем предлог
Марфа уже улыбалась:
–
Тимофей кивнул:
– Вот скоро, думаю, отобедаем – и в путь-дорогу.
Тихомир вздохнул:
–
Серый так налег на весла, что косоворотка лопнула по швам.
Грести к левому берегу было недолго, но он спешил: «Надо наверстать время, чтобы „добыча“ не ушла».
Посмотрев на рубаху, скомканную на дне лодки – «Попросторнее и цветом вышла», – он бросил взгляд на голый торс лодочника, относимого течением вместе с кровавым пятном.
Серый причалил к левому берегу, где его встречали древние, заросшие высокой травой земляные валы.
Взбираясь в густой высокой траве, Серый, уже в просторной рубахе почти серого цвета, чертыхался: «Каково ж было при осаде крепости да под градом пуль?»
Поднявшись на верх вала, он осмотрелся и завязал красный бант на склонившейся в сторону берега сосенке: «Где же ты, Адель?»
Терем из потемневшего от времени, но все еще прочного дуба на каменном фундаменте стоял на небольшом холме у самой кромки леса.
Сразу за ним начинался огород, а еще дальше – колосившееся ржаное поле, посреди которого рос могучий дуб.
В большом сарае на заднем дворе мирно похрапывали вороной жеребец и дымчатая кобыла.
С холма как на ладони просматривалась рыбацкая деревушка, до которой было не больше трехсот саженей.
Адель приоткрыла глаза. Приглушенный свет от прикрытых ставен зарезал сквозь ресницы. И она зажмурилась.
В полной тишине она слышала только звон в собственных ушах. Когда она попробовала приподняться на непослушных руках, стало подташнивать.
Если бы «прошлая» Адель знала, что еще совсем недавно от Серого ее отделяло всего ничего, то она бы нашла в себе силы, чтобы присоединиться к нему. Но теперь она была «другая» – память покинула ее.
Адель почувствовала, как она покидает свое тело.
Тяжелый «туман» перенес ее в юные годы – она все видела как бы со стороны…
Она, белокурая голубоглазая красотка в розовом платьице, смотрит из высокого окна замка.
На большом дворе, засыпанном колотым красным кирпичом, стоит вороной, экипированный боковым дамским седлом с двумя передними луками.
Вороного под уздцы держит конюх в большом кожаном фартуке и кожаных наколенниках.
С крыльца спускается светловолосая дама с непокрытой головой, в амазонке из корсета, лифа, юбки, панталон и в длинных, по локоть, перчатках.
Ее под руку держит седовласый мужчина, одетый в домашний шелковый лиловый халат.
Конюх устанавливает посадочную подставку.
Мужчина помогает даме подняться на лошадь.
Дама сноровисто обхватывает правой ногой верхнюю луку, упирается левой ногой в нижнюю луку, застегивает юбку.
