На самом деле он был доволен собой – такое дело прокрутить, да за одни сутки: подменить секретаря, подготовить документы о передаче имущества, банковских вкладов и патентов! И – «вишенка на торте» – «настоящая» газета для убедительности!
Волков радовался: теперь главное – это лишить денежных средств Тихомира. Тогда он точно сделает ошибку и быстрее «всплывет».
Лицо Лукерьи Митрофановны пошло красными пятнами.
Неожиданно для себя самой она резко встала и выпалила:
– Лиза! Побойся Бога! Что ты задумала?
Елизавета Тимофеевна уже мысленно была в Париже и просто отмахнулась от подруги:
– Валерий Викторович! Я смогу себе позволить содержание дома и семьи Канинских?
Волков наклонил голову и провел рукой по шраму на подбородке:
– И еще внукам останется…
Елизавета Тимофеевна так жестко посмотрела на подругу, что та вздрогнула:
– Живите сколько хотите!
Лукерья Митрофановна взмолилась:
– Лиза! А как же Тихомир?
Елизавета Тимофеевна на мгновенье задумалась:
– Он нашел себе путь – пусть им и идет.
Лукерья Митрофановна разочарованно стояла – это уже была не ее подруга Лиза, а совсем другой человек.
Она прошептала:
– Глупенькая! Что же с тобой будет?..
Секретарь Александр Николаевич Богаткин нехотя приоткрыл глаза, когда «спящий» дормез хорошенько тряхнуло на ухабе.
Утреннее небо начинало светлеть теплой слабооранжевой зорькой.
Дормез ехал по пустынной улице какого-то городка, который еще спал.
Богаткин спросил у кучера:
– Братец! Где это мы?
Кучер повернул голову и нехотя буркнул:
– Подольск, барин!
Затем кивнул налево и лениво перекрестился:
– Собор Троицы Живоначальной.
Александр Николаевич зевнул:
– Далеко ли до Москвы?
Уставший кучер, правивший всю ночь, не был расположен к разговору:
– Кабы дороги были лучше, так, может, и прибыли бы уже. Хорошо хоть лошадок в Серпухове сменили.
Богаткин остался недоволен ответом, и кучер, почувствовав это, сказал:
– Верст с тридцать осталось – к полудню доедем.
Ехали молча.
Александр Николаевич наблюдал, как кучер чуть опустил голову вперед, прикрыл глаза и, наклонившись немного вперед, уложил руки на коленях.
Александр Николаевич улыбался сам себе с зарытыми глазами.
Он представлял себе, как обрадуется Елизавета Тимофеевна, когда он расскажет ей, как хорошо идут дела на заводе, что от заказов отбоя нет и надо срочно приехать в Тулу, чтобы утвердить Общество и выбрать его совет. Он размечтался, что она изберет его главой совета. А там… а там уже… она будет с ним…
Он еще шире улыбнулся, когда вспомнил мимолетное знакомство, когда, только лишь однажды, видел ее во время короткой встречи на заводе: «Запомнила ли она меня? Надеюсь, что да».
Достав из кармана батистовый платочек, он глубоко вдохнул тонкие, уже едва различимые нотки духов и прижал его к лицу.
В тот день она была неподражаемой, волнительной, на нее можно было смотреть вечно. Он следил за каждым ее движением, ловя каждое ее слово, и этот ее взгляд… Этот взгляд будоражил в нем кровь.
Тогда он совершенно потерял голову.
На мосту через подольскую Пахру его ждал сюрприз.
