Корнеслов полностью

Лукавство, хитрость и пронырство – это суть изощренного ума. И сколько они порочны для употребления против невинности, столько же бывают нужны в жизни для предохранения от расставляемых злыми людьми сетей. Отсюда нравственная прямизна или простота разделяется на две ветви: простота сердца и души – это всегда добродетель, но простоту ума можно считать недостатком и даже пороком. Отсюда простая вещь, простое дело значат немногосложное, то есть не требующее великого ума. Пословица говорит: «Простота хуже воровства». Здесь простота значит уже совершенную глупость, бессмыслие.

Поскольку слово простота происходит от стру, простираю, то означает то же, что и простор или пространство. Отсюда простить, прощаю, прощение, которые произошли от мысли: содеянная пред кем-либо вина делается некоторой умственной связью между двумя человеками. Обиженный как бы не отпускает, держит на некой привязи того, кем он обижен. Это как бы соединяет их, так что нет между ними никакой пустоты, или простоты, или пространства. А освободить обидевшего от сей связи, опростать его, сделать между ним и собою прежний простор, пространство – значит простить.

Тихомир сказал:

– Надо быть очень осторожным в своих высказываниях.

Тимофей посмотрел на него:

– А что такое осторожность?

Тихомир задумался, а Тимофей, выждав с минуту, продолжил:

– И снова корень тр, а от него – стр! От понятия о строгании – выстругать доску, обстругать палку – родились понятия о строгости и остроте, которые, как смежные между собой, выражены и названиями, извлеченными из одного и того же корня. Возьмем, например, глагол стерегу, или стрегу, не значит ли он строгое бдение? Не от него ли из остерегаюсь, остережение произведена осторожность? Но что такое осторожность, если не острое, то есть не тупое или не вялое наблюдение? Строгое есть обстроганное, а обстроганное не что иное, как острое.

По правой стороне реки начали появляться строения.

Невдалеке показался островок.

Тимофей показал на него:

– Остров! Ясно, что он получил свое название от прилагательного острый, потому что острова – это острые вершины стоящих под водою гор.

Мы везде, во всех семействах слов видим, что корень, пуская от себя ветви, сообщает им свое понятие. А потому и наоборот, когда ветви, при удержании коренных буквиц, сходствуют между собой значением, то без сомнения влекут свое начало от одного и того же корня.

Лодочник перебрался к парусу, снял его и засел за весла.

– Селищи, вестимо, – негромко пробасил он.

У небольшого причала стоял уже знакомый пароход «Красотка», и Марфа по этому поводу тяжело вздохнула.

Лодочник подгреб недалеко за причал, где была налажена паромная переправа.

Там его уже ждали мужики с телегами.

Пошла работа: один груз снимался с лодки, а другой размещался на его место.

Все вышли на берег – размяться.

Тихомир с интересом наблюдал за паромной переправой.

Если он раньше встречал паромы в виде плота, перемещаемого конской силой вдоль троса, протянутого между двумя берегами, то теперь ему представилось совсем иное.

Посередине реки был размещен столб с толстым канатом, другим концом закрепленным на плоту.

При помощи руля под углом к течению реки паромщик вел плот с одного берега на другой – подобно маятнику.

Тимофей с улыбкой посмотрел на Тихомира и пояснил:

– Река судоходная – трос не натянешь!

Тихомир кивнул и улыбнулся в ответ.

Тимофей подошел к лодочнику, руководившему работами, и о чем-то заговорил.

Вернувшись, он сказал Тихомиру и Марфе:

– Придется паром подождать: еще не весь груз прибыл. Можно пройтись по деревне.

Марфа спросила:

– А зачем здесь пароход остановился?

Тимофей махнул рукой:

– А вот пойдем – и узнаешь.

Невдалеке от заросшего ивняком берега путникам представилось здание красного кирпича, поражающее своей монументальностью, стройными ритмичными арками и – неожиданностью своего существования в таком месте.

Тимофей сказал:

– Это знаменитые аракчеевские казармы. Сюда на пароходах доставляли военных и строителей.

Тихомир удивился:

– Самого графа Алексея Андреевича Аракчеева?