– То был не бой. Мы пели серенады в честь Дня святой Агаты. Я ослабил бдительность, не ожидая, что негодяй набросится на меня. Хотя ты прав, он свистнул, и появились еще двое, по одному с каждой стороны. Руис ударил меня ногой по голове, и я увидел только их башмаки и палки.
– Вот ублюдок! – прошипел мой брат. – И я защищал его на заседаниях совета!
– Да, мне говорили, – ответил я, – но хотелось услышать это из твоих уст. Почему ты заступался за него? У их семьи всегда была дурная репутация в городе.
– Он идальго. Дворянин, хоть и мелкий. На одних ремесленниках и торговцах город долго не протянет. Необходимо привлекать дворян из окрестных поселений, чтобы они строили здесь дома, тратили деньги… Иначе наш город-крепость канет в небытие.
– Тебе следует мудрее выбирать союзников, Нагорно! Видишь, к чему привели твои связи? – воскликнул я, позабыв о боли. – Посмотри, что случилось с твоей женой!
– Это случилось с графом де Маэсту, который по глупости встал на сторону ремесленников, как и ты. И вот теперь напали на тебя… Ты должен действовать осмотрительнее.
– Я не намерен с оглядкой ходить по улицам, которые помогал мостить. Лучше поговорим о суде. Что скажешь, дорогая невестка?
Сидя за прялками в гостиной Оннеки, дочери семейств Мендоса и Ирунья открыто обсуждали то, что мужчины не осмеливались произносить вслух. Женщины поливали водой тлеющие угли гнева, пока те не вспыхнули.
– Торговцы требуют вернуть испытание кипятком или раскаленным железом[46]. Они хотят, чтобы Господь решил участь Руиса. Обстановка крайне напряженная. До твоего возвращения мой отец был их главным защитником в совете.
– Они просят о невозможном, – сказал я. – Король Санчо объявил Божий суд вне закона еще одиннадцать лет назад.
– Значит, убийцы моего отца и твоего верного друга избегнут правосудия? – воскликнула Оннека.
– Правосудие восторжествует, даю тебе слово, невестка. Однако необходимо следовать букве закона, поскольку на суде, помимо королевского наместника, будет присутствовать коронер из Туделы. Мы не можем пойти на риск и пренебречь волей монарха, иначе ему незамедлительно доложат.
– Мой брат прав, дорогая супруга.
– И что же, приговор сведется к простому возмещению ущерба? К уплате штрафа за убийство? – взволнованно спросила Оннека. – Жизнь моего отца стоила больше пятисот сольдо.
– Дело в другом, – вмешался Нагорно. – Согласно фуэро Виктории, всякий, кто обнажит меч внутри города с намерением ранить согражданина, лишается правой руки.
– Насколько я помню, меча никто не обнажал, – сказал я.
– Судя по кровавому пятну на твоем плаще, позволю себе не согласиться.
Я не заметил, что у меня кровоточит бок. Белый плащ из медвежьей шкуры, которую Гуннар привез из Фризии[47], пропитался красным. Приподняв его, Нагорно открыл мое израненное обнаженное тело, обмотанное кровавыми повязками.
– Оннека, помоги мне его поднять. Я хочу осмотреть рану на спине.
Мы с Оннекой тревожно переглянулись.
– Здесь нет ничего, что ты еще не видела, дорогая супруга. Сейчас не время играть роль благочестивой дамы. Помоги мне поднять твоего зятя, и давай заглянем под повязку.
Стоило приподняться, как у меня перед глазами все поплыло, и я всей тяжестью навалился на Оннеку. Впрочем, это не помешало мне учуять аппетитный запах тушеного мяса. Появившаяся в дверном проеме Аликс де Сальседо с пирогом в руках поспешила на помощь моему брату и его жене, чтобы я не свалился на пол в чем мать родила.
– Что вы делаете? Я думала, граф при смерти! Кому пришло в голову его поднять? – в недоумении спросила Аликс.
– Вы двое, подержите его под мышки, – не меняясь в лице, приказал Нагорно, – а я пока сниму повязки.
– Кто-нибудь, прикройте его срам! – возмутилась Аликс. – Я слышала, сюда скоро прибудет священник из Санта-Марии для соборования. Если он застанет нас троих с обнаженным графом, то отправит прямиком под суд за распутство.
– Тем больше оснований спешить. И, судя по трем вершинам на вашей токе, мужскую наготу вам видеть не впервой, – возразил мой брат.
Я слишком страдал от боли в голове и боку, чтобы чувствовать смущение перед женщинами, поддерживающими меня с двух сторон: Оннекой справа и Аликс слева.
Нагорно начал снимать повязки, кое-где прилипшие к коже спины. Смочив чистый кусок ткани в умывальнике, он аккуратно протер опухшую плоть.
– Вы говорили, что видите цвета людей, – шепнул я Аликс. – Какой у меня сейчас оттенок?
Сам я, вследствие стараний брата, видел перед глазами звезды.
– Вы все еще синий, только на этот раз мертвенно-синий. Жизнь вас покидает. Съешьте немного пирога из кабана с лавандой, он придаст вам сил, – прошептала Аликс, пока Оннека делала вид, что не слушает.
– У меня нет сил даже на то, чтобы есть.
– Я убила кабана и испекла для вас пирог по настоянию бабушки Лусии. Она сказала, что сама скормит его вам, если откажетесь.
– Вы убили кабана?
– Мой третий муж, кузнец, делал капканы. Их осталось столько, что хватит уничтожить целую армию.
– Ну, если бабушка Лусия настаивает, чтобы я жил, тогда придется себя заставить, – сказал я, выдавив улыбку.
