Я забыл о Нагорно, о Гуннаре и даже о двух мертвых девочках. Мы с ней остались один на один со своей ненавистью.
– И я никогда тебя не прощу, Оннека! За то, что ты поверила, будто я способен убить твоих сестер, за то, что так обо мне думаешь… После всего, что между нами было, после того, как я открылся тебе… Ты была со мной в дни радости и скорби. Ты прекрасно знаешь мои светлые и темные стороны. И все же предпочитаешь считать меня убийцей. Выходит, ты способна полюбить чудовище?
Мы сцепились взглядами, не замечая, как расплавленный свечной воск капает на каменный пол ризницы. Все мои инстинкты обострились. У меня было такое чувство, будто я на охоте и жду нападения раненого кабана с острыми клыками.
– Да, похоже, способна, – наконец ответила она.
Я перевел взгляд на Нагорно, затем вновь на нее.
– Это твои слова, не мои.
Я повернулся, намереваясь уйти подальше от запаха гниющей плоти. Однако Гуннар преградил мне путь, молча умоляя сохранять спокойствие.
– Оннека, об этом не должны узнать в городе, особенно сегодня. На улицах толпы пьяных; они устроят самосуд над вашим зятем, или священником, или кем угодно, кого сочтут виновным, – проговорил он тем же тоном, каким усмирял взбунтовавшихся на борту корабля моряков.
– Мой кузен прав, – равнодушно вставил Нагорно, невозмутимый, как всегда. – Гуннар, сообщи приставу, только вели придержать секрет до завтра. Пускай стража задержит священника, нам понадобится его свидетельство. Закройте городские ворота и без лишнего шума обыщите амбары и церковь. Торговцы фруктами в ярости из-за сожжения чучела Иуды. Им не хватает только предлога, чтобы нас всех вздернуть. Брат, ступай домой и сиди там. Тебе нужна защита?
– Ты знаешь мой ответ, – сказал я, не глядя на них.
– Как хочешь. Но будь начеку, даже во сне.
– Буду, как и всегда.
И я отправился к себе.
Была уже полночь, когда я голым выскочил из лохани.
Вернувшись домой, я запер парадную дверь на ключ, который держал в тайнике, и несколько часов восстанавливал душевное спокойствие, лежа в горячей воде перед очагом в окружении темноты.
Очнулся я на ногах с кинжалом в руке.
– Дьяго, это я. Уберите свой клинок. Я пришла одна, – сказала Аликс.
Я положил оружие на каминную полку и снова погрузился в воду.
– Что с вами? – спросила Аликс, подходя ближе. На ней по-прежнему было платье с эгускилорами.
Спокойствие Аликс успокоило и меня, как происходило с нашей первой встречи.
– Вы что-нибудь слышали?
– Нет, но когда я пришла проведать бабушку Лусию, она ворочалась в постели без сна, хотя обычно ее и полковым барабаном не разбудишь. Что случилось? Что она увидела? Что вы ей сказали?
– Священник заморил голодом двух младших дочерей графа де Маэсту. Якобы по моему приказу, – откровенно поведал я, решив ничего не утаивать. Не сегодня, когда мои чувства были обнажены до крайности. – Поскольку мне известно, что я к этому не причастен, значит, кто-то другой заставил его это сделать, а потом солгать и обвинить во всем меня. Я вижу только две причины: деньги или шантаж. У Видаля есть семья?
Аликс присела на край лохани, словно у нее подкосились ноги.
– У Видаля есть семья? – повторил я.
– Пожилая овдовевшая мать в Толедо, – отрешенно ответила она. – Поверить не могу, что они мертвы. Бона и Фавила… Я выросла с ними. Мы вместе делали первые шаги, танцевали, ходили в церковь…
Однако я уже перенесся мыслями в Толедо. Неужели у человека, стоящего за этим злодеянием, есть связи и там?
– Об этом никому нельзя говорить, – промолвил я наконец.
– Знаю.
– Зачем вы пришли, Аликс?
– Просто побыть здесь. Когда я увидела бабушку, то поняла: случилось что-то ужасное. В вашей лохани найдется место для меня?
Я молча кивнул. Слова были ни к чему. Они и так достаточно навредили мне в тот день.
Я устал. Мне хотелось одного: закрыть глаза, и чтобы сон унес все слова. Я молча смотрел, как Аликс сбросила платье и скользнула в воду. Свет пламени разлился по ее обнаженному телу. Она распустила волосы по моей груди и жестом попросила обнять ее. Так мы и сидели, глядя на огонь в очаге, пока ночь убаюкивала нас в объятиях друг друга.
– Какой сейчас у меня оттенок?
– Глубокая синева, за гранью печали. Ваш взгляд теряется в языках пламени, словно вы смотрите на океан.
– Так и есть.
– Это цвет отчуждения.
– Именно. Отчуждения. Я пропах смертью, вонь разлагающейся плоти впиталась мне в кожу и волосы. Я хотел смыть ее не только ради себя, но и для того, чтобы вы не почувствовали, – признался я некоторое время спустя, глядя на огонь.
– Нам нельзя быть вместе. Я не хочу хоронить четвертого мужа, а вы, похоже, ищете смерти с момента возвращения.
– Согласен. Нельзя. Это слишком опасно для вас. Если я умру, они найдут предлог, чтобы вас обвинить. Проведем эту ночь вместе, а завтра вновь станем просто соседями. И еще, Аликс…
– Что?
– Я никогда не забуду, как вы заботились обо мне с тех пор, как я вернулся в Викторию.
