Значит, она действительно велика, внутренне усмехнувшись, подумал я.
– Тогда не удивляйся, если он потребует стать его вассалом.
В комнате повисла напряженная тишина. Существовал только один, довольно-таки неприятный, способ добиться этого. Я исподволь наблюдал за королевой: вдруг ей известно больше, чем она говорит? Я не удивился бы, узнав, что у нее имеются соглядатаи при императорском дворе.
– Хочешь сказать, что мне придется принести Генриху оммаж за Англию?
Ричард говорил спокойно, но у него на шее забилась жилка: признак сильнейшего гнева.
– Да.
– Так вот чего он потребует?
Королева не ответила. Взгляды их встретились, и она не отвела глаз. Моя догадка оказалась верной.
Ричард тоже понял это.
– Божьи ноги! Я никогда не присягну Генриху! – Он заметался по комнате, как бык в загоне. – Король Англии – не вассал императора!
Лоншан и Вальтер наблюдали, не решаясь говорить, пока король объят таким гневом. Я тоже отмалчивался. Если кто и мог его успокоить, так это Алиенора. Она выжидала до тех пор, пока его шаги стали не такими стремительными.
– Это будет пустое обещание, Ричард, стоящее не дороже пергамента, на котором оно написано.
– Я могу подтвердить это, сир, – впервые за все это время заговорил Вальтер. – Клятву, данную под принуждением, церковь считает недействительной. Не будет никаких законных последствий. Денег, назначенных Генрихом во исполнение оммажа, тоже можно не платить.
– Христос на кресте, но мне придется произнести слова!
– Это верно. Если Генрих ожидает их от тебя, – сказала его мать.
– Я вам говорю, что не стану этого делать!
Последовал поток ругательств, что было весьма необычно для короля и свидетельствовало о сильнейшей ярости.
– Если Генрих определит присягу условием твоего освобождения, решение за тобой, Ричард. Стать его вассалом и обрести свободу либо иметь дело с Филиппом или гнить в одном из императорских замков бог весть сколько.
Он сердито посмотрел на мать, словно получивший взбучку. Несмотря на всю тяжесть нашего положения, мне пришлось прикусить щеку, чтобы не рассмеяться.
– Ты готов рискнуть всем ради гордыни? – спросила Алиенора.
Король посмотрел на нее:
– Не гордыня мной движет, мама, но честь.
Мне показалось, что причиной являлись они обе, но говорить об этом я не стал.
– Нет бесчестья в том, чтобы дать клятву, не имеющую веса по причине обстоятельств, в которых она дана, – сказала Алиенора. – Нет бесчестья в клятве, которая даст тебе свободу, чтобы защитить свое государство от бесчинства Филиппа Капета.
И твоего подлого братца Джона, добавил я про себя.
– Что подумает мой народ?
Король расхаживал взад и вперед, размахивая руками.
– Ему нет дела до того, станешь ты ленником Генриха или нет! – В голосе Алиеноры прорезалось раздражение. – Думаешь, людям, шедшим с тобой на Акру, дравшимся с мамлюками Саладина среди жары и пыли, есть хоть какое-то дело до пустого обещания, данного хорьку вроде Генриха?
Ричард заморгал – как я надеялся, приведенный в чувство резкой отповедью. Он воззрился на меня.
– Руфус?
– Да, сир.
Я не вполне понимал, что ему от меня надо.
– Ты станешь думать обо мне плохо, если я принесу эту присягу?
– Нет, сир, – сказал я. – Я пойму, почему вы это сделали, и сочту ваше решение мудрым.
– А воины? Рис, например?
– Сир, он и все прочие готовы за вами хоть в преисподнюю пойти! Данная Генриху пустая клятва для них ничего не значит. Ничего.
Его глаза впились в мои и испытующе глядели с пять мгновений. Потом король повернулся и снова принялся расхаживать по комнате. Было тревожно, как если бы я оказался в одной клетке с рассерженным львом.
– В любом случае, сир, вашим воинам и подданным вовсе не обязательно об этом знать. Присяга необязательно дается прилюдно, – сказал Лоншан. – Со всех, кто будет на встрече с Генрихом, можно взять слово молчать.
Ричард кивнул, довольный, но ему еще предстояло согласиться с предложением матери, и, на мой взгляд, он пока не был убежден.
Алиенора не сдавалась.
– Твое сокровеннейшее желание – вернуться в Святую землю и закончить начатое, да?
Молчание.
Ах, какая мудрая женщина, сказал я себе. Она заговорила о задушевном стремлении сына лишь под конец. Верный Ричарду до последнего своего вздоха, я последовал бы за ним в Утремер, но был бы рад никогда больше не ступать на эту пыльную, изобилующую мухами, жаркую, как из печи, землю. Для короля все обстояло иначе. Он прервал военные действия, не победив Саладина и не освободив Иерусалим, и это терзало его, как жестокая рана.
Мне вспомнилось, как нужно было Ричарду после окончания переговоров направить Саладину послание, предназначенное спасти лицо. Мир не является окончательным, сообщал король. Он вернется с новым войском, чтобы разрешить спор раз и навсегда. Саладин был, как всегда, вежлив и насмешлив. Он настолько уважает Ричарда за его благородство, великодушие и доблесть, писал эмир, что готов уступить ему, единственному из всех правителей, свои владения. Если, конечно, Ричарду хватит сил забрать их.
