Мое внимание вновь обратилось на короля, и на этот раз я прочел его мысли с такой же легкостью, с какой он всегда читал мои. Если через несколько дней он получит свободу, первейшей задачей будет свести на нет угрозу со стороны Джона в Англии, а затем вернуть земли и замки, захваченные Филиппом Капетом. Лишь затем сможет во второй раз отправиться в Святую землю. Даже если неурядицы с французским королем удастся уладить за это лето, что было слишком радужным предвидением, Ричард сможет повести войско в Утремер только следующей весной, а попытаться взять Иерусалим с надеждой на успех – через полтора-два года.
Но это в лучшем случае. Отказавшись признать себя вассалом Генриха, Ричард, скорее всего, обречет себя на дальнейшее заточение, дав Филиппу возможность творить что угодно с остатками Нормандии. Под ударом может оказаться Анжу и даже Аквитания. При таком мрачном раскладе надежда вернуться и сразиться с Саладином выглядела воистину призрачной. Алиенора это знала.
Король тоже знал.
Она переиграла своего сына. Но не хотела объявлять об этом, поэтому молчание затягивалось.
Наконец Ричард тряхнул головой, признав поражение.
– Отлично, мама. Я принесу Генриху его чертову присягу, если он потребует.
От улыбки Алиеноры осветилась вся комната.
– Я рада, – только и сказала она.
Пока Лоншан поздравлял Ричарда, мы с архиепископом Вальтером послали друг другу взгляды, полные облегчения.
На следующий день события стали развиваться так, как мы надеялись. В зале, полном князей и епископов, в присутствии Алиеноры, Ричарда и его сторонников, Генрих начал с резких возражений против брака Агнессы, напирая на то, что он свершился без его согласия. Но когда Конрад, отец невесты, выступил в защиту этого союза и стал разливаться соловьем, рассказывая, как любят друг друга эти двое, давно обещанные друг другу, слушатели разразились громкими криками одобрения. Затем Конрад завел речь про Филиппа Капета, «изгонителя жен», и про его грязные замыслы относительно Агнессы. Собравшиеся гневно зашикали. Конрад закончил пламенной просьбой к государю дать свое благословение. Все это, разумеется, было напоказ – император уже дал согласие на брак.
Прежде чем милостиво согласиться, Генрих сделал вид, что раздумывает. Далее он поведал о предложении Филиппа и Джона: те обещали среди прочего головокружительную сумму серебром за дальнейшее заточение Ричарда или передачу его французскому королю. Каждая подробность вызывала крики протеста. Знаменательно, что к ним присоединились епископы Майнца и Кельна.
Генрих склонил голову и слушал, словно обычный человек, а не кровожадный хищник, каким на самом деле являлся. Не я один подметил, как часто взгляд его падает на дюжину окованных железом сундуков, выставленных близ помоста. В них хранилось потрясающее богатство – сто тысяч марок серебром, или две трети выкупа за Ричарда. Когда император отвел от них глаза, то сделал вид, что внимает доводам епископов, а затем объявил, что даже не думал расторгать соглашение с английским королем, его другом. Раз он дал слово, не поморщившись солгал Генрих, оно нерушимо. Удовлетворенные епископы замолчали.
Он освободит Ричарда, продолжил император, и это доставит ему радость. Будет только одно маленькое условие.
Ага, вот оно, подумал я. У Алиеноры действительно имеется осведомитель при императорском дворе.
Подготовленный к этому матерью, Ричард не разъярился, услышав возмутительное требование: принести Генриху оммаж за собственное королевство. Вместо этого он сразу согласился. Императору не удалось скрыть разочарования.
Меня не удивило, что немец приготовил напоследок еще один ядовитый укус. Помимо признания себя вассалом, продолжил Генрих, Ричард должен пообещать, что будет ежегодно платить пять тысяч фунтов стерлингов. Король, не поведя бровью, в очередной раз безропотно согласился. Конец испытания так близок, подумалось мне, что возражения только во вред. В эту минуту Ричард согласился бы дать в два или три раза больше. Генрих в свое время не сообразил этого и теперь, судя по кисло поджатым губам, понял свою ошибку.
Вскоре состоялась церемония; свидетелями выступали епископы. Ричард преклонил колено, вложил свои руки в руки Генриха и произнес клятвы. Он дал императору кожаную шапку, символ вассалитета, и получил ее обратно. С лица Генриха не сходило самодовольство. То был миг его торжества, которым он, без сомнения, собирался наслаждаться целый день. Ричард же являл собой олицетворение спокойствия и покорности.
Он не поддался, даже когда император предпринял последнюю попытку вывести его из себя. Прежде чем отпустить Ричарда на свободу, заявил Генрих, следует пересчитать выкуп. Намек на то, что король может попытаться обвесить его, был крайне возмутительным. Я вскинулся, услышав такие слова. Но Ричард улыбнулся, словно и не ждал иного.
– Так, значит, утром третьего дня? – спросил он. – Большего срока назначать невозможно, разве что твои писцы слабы в подсчетах.
Ричард снова улыбнулся, и на этот раз то была улыбка льва, хищная и безжалостная.
– Да, времени достаточно.
