Капитан Жорж воспринял грозу как должное, отчаянно крутил штурвал, ставя пакетбот носом к накатам валов, увертывался от жестких ударов волн, способных, как кувалдой, размолотить судно, опрокинуть его днищем вверх, проломить дырку в боку и в несколько секунд пустить под воду, капитан уходил от накатов удачно и орал что было силы – пел пиратские песни.
Он знал, что петь – пираты в этих местах водились, и было их немало, – хотя и меньше, чем на Карибах, но все равно не было клочка суши, где бы они не оставили своих меток – землю метили, как коты территорию. Вполне возможно, что капитан Жорж раньше был пиратом.
Часа через два молнии прекратили прокалывать океан огнем, но грохота от этого меньше не стало. Пакетбот высоко подбрасывало вверх, крутило на макушке крутого вала, будто невесомую щепку, затем из-под киля у него словно бы убирали тяжелую, как чугун пузырчатую воду, и судно со свистом неслось вниз, вело себя, как оторвавшийся обломок скалы, с грохотом падало на дно водяной пропасти и снова начинало движение вверх.
Чтобы неопытных пассажиров не слизнули волны, команда привязала Устюжанинова и Сиави веревками к мачтам. Алеша еще как-то держался, протирал глаза, залитые соленой водой, запоминал все, что видел, а Сиави, похоже, временами терял сознание, его рвало, выворачивало наизнанку, он плевался зеленой желчью, стонал, что-то выкрикивал… Все поглощал вязкий оглушающий грохот бури.
Вечером, уже в темноте, с мачты отодрало один из парусов, мокрая тяжелая ткань шлепнулась на Устюжанинова, придавила его, в следующее мгновение порыв ветра ухватил парус за порванный, с обрезанной веревкой угол и уволок в море.
Мачта задрожала, словно подрубленная, затрещала, но устояла – ветер не справился с ней. Устюжанинов, держась одной рукой за веревку, которой был привязан к мачте, другой перекрестился. Сердце у него колотилось надорванно, часто, наконец оно не выдержало, нырнуло в глотку и застряло там.
Он выплюнул изо рта воду.
Пакетбот накренился, лег на один борт – правый, показалось, что вся оснастка сейчас будет срезана вместе с людьми, Устюжанинов закричал неверяще, перекрестился снова, выдавил из озябшего рта «Отче наш иже еси на небесах», судно, словно бы отзываясь на молитву, затрещало и выпрямилось.
Сквозь грохот до него донеслась песня капитана Жоржа – опытный пират пробовал перекричать бурю… Через секунду песни опять не стало, она была смята грохотом ветра и волн.
Прошло еще немного времени и океан сделался черным – на него опустилась ночь. Мотать, трепать судно стало меньше – похоже, где-то недалеко находилась земля… Казалось бы, радоваться надо, но лицо капитана Жоржа сделалось суровым, скорбным и озабоченным, – пакетбот-то идет без парусов, подчиняясь только движению волн и океанскому течению. Если в ночи рядом окажутся скалы, он не сумеет отвернуть от них.
В маленькой рубке на крюке качался керосиновый фонарь – довольно умелое сооружение с плотно прилегающим стеклом… Если около фонаря на расстоянии вытянутой руки еще можно было что-то разглядеть, то чуть дальше – нет.
Никакую землю в этой темноте они не разглядят, даже если напрягаться будут все вместе – экипаж и пассажиры.
В черноте слабо посвечивали макушки движущихся волн, больше ничего не было видно – мерцала какая-то зеленоватая мыльная рябь, вспыхивала едва приметно и тут же растворялась в угольной черноте.
Сиави и Устюжанинов перебрались в тесную низенькую каюту, в которой стояла матросская двухярусная койка, Алеша определился наверху, Сиави внизу, небольшое квадратное оконце было плотно задраено.
С другой стороны, все равно ничего не было видно, смотри в это окошко – не смотри.
Беда пришла перед рассветом, когда черный плотный воздух начал немного сереть, в нем появились движущиеся пятна, словно чьи-то тени начали окружать пакетбот, а где-то высоко в небе, едва ли не над самой головой обозначилась длинная оранжевая полоса, похожая на раскаленный нож.
Несмотря на все признаки рассвета, видимость по-прежнему была нулевой.
Капитан Жорж, осунувшийся, растерявший свою привычную живость, продолжал стоять за штурвалом. Глаза у него слипались от усталости, он едва держался на ногах, но капитанский пост свой не бросал.
Хотя минут на пятнадцать, не больше, он все-таки отключился – просто руки у него ослабли, пальцы сделались вялыми и мягкими, словно лишились костей, штурвал, почувствовав слабину, сделал внезапный рывок в одну сторону, потом в другую, пакетбот поддела длинная неровная волна, развернула боком.
Капитан Жорж, грудью навалившись на штурвал и, свесив руки едва не до пола рубки, спал. Рот у него открылся, ухоженные завитые усы распрямились, а затем согнулись, словно горелая проволока. Изо рта вырывался храп. Капитан продолжал спать, он не ощущал опасности.
Судно развернуло еще раз. Впереди, за волной, послышался грохот, через мгновение стих, затем многослойный грохот раздался снова.
Через несколько минут из пространства выдвинулась мокрая, облепленная пеной скала, пакетбот приподняло и с размаху кинуло на угловатый, украшенный острым клыком выступ.
