Эмир пристально посмотрел в глаза Монфору и медленно снял кольцо, протянув его крестоносцу.
– Условия изменились, рыцарь! – сказал он твердо. – Ваша армия сдалась. И потому перемирие на прежних договоренностях теперь невозможно.
Филипп де Монфор слышал, как шум битвы стих, исчезли, поднятые вверх, рыцарские стяги. Зато барабаны сарацин били громко и ветер доносил обрывки победных фраз благодарности Аллаху из многих из тысяч глоток.
Филипп де Монфор, понурив голову, вернулся к королю.
– Все кончено, ваше величество. Наше войско разгромлено и сдалось. Эмир не хочет обсуждать больше с нами никаких условий, кроме добровольной сдачи в плен.
Людовик, лежа на кровати, в волнении поднялся, не зная, что сказать, безнадежно вглядываясь в лица рыцарей, заполнивших комнату.
– Господи, как же ты допустил это?! Господи, за что? – лепетал растерянный король. – Дайте мой меч, я не хочу лежать здесь вот так, беззащитный, как легкая добыча.
– Ваше величество! – сурово произнес Гоше де Шатильон и встал перед королем на одно колено. – Вот ваш меч. Мы все в этой комнате, да еще те, что на улице с лошадьми, последние христиане в этом краю, что еще могут сражаться. Мы не подведем вас! Умрем, но не отдадим своего короля мерзким язычникам!
– Да, в плен я больше не хочу, – пробормотал Филипп де Нантей, вспоминая пытки в каирской тюрьме. – Лучше смерть.
Рыцари переглядывались, молча принимая последнее решение в своей жизни и прощаясь друг с другом.
Жоффруа де Сержин не знал, как поступить. Он не хотел оставить своих боевых товарищей, но и не мог бросить короля. Людовик, видя замешательство верного знаменосца, сказал:
– Добрый мой Сержин! Спасибо тебе за все. Истекает наше время, нет смысла цепляться за его крохи. Я слаб и не могу выйти с вами, но ты иди. Прошу только, обернись Орифламмой и надень на нее кольчугу, чтобы королевское знамя не попало к сарацинам. Друзья, братья мои, пусть Господь нас примет сегодня к себе. Помолимся и с честью взглянем в лицо смерти.
– Как есть-то хочется! – пробормотал Жан де Валери, машинально проводя по животу, стянутому кольчугой. – Хоть бы кусок хлеба. Сил уж нет меч держать.
– Пойдем, Валери. Господь терпел и нам велел, – проговорил мрачно Филипп де Нантей.
Сорок пять королевских рыцарей сели на коней. Гоше де Шатильон выехал вперед, взяв командование на себя. Три сосновые шишечки на его гербе сейчас выглядели особенно одиноко на широком лазоревом поле. Почти так же одиноко, как маленький рыцарский отряд в поселении, окруженный шестью сотнями сарацин.
Через поселение шла одна центральная дорога. В начале ее, у первых домов, стоял эмир со своей свитой. Позади путь перекрыли спешившиеся сарацины.
– Сдаетесь, рыцари? – крикнул Зейн эд Дин.
– Убирайтесь к дьяволу! – крикнул в ответ Филипп де Монфор.
Эмир усмехнулся и отъехал в сторону. Казалось, путь свободен, и Гоше де Шатильон медленно двинулся вперед. Но тут послышался топот. Сотни конников, спеша, толкая друг друга, перекрыли путь и частично въехали в поселение Мониат. Они натянули луки.
– К Шатильону, рыцари! К Шатильону, мои славные воины! – раздался гордый, бодрый крик, и крестоносцы рванулись на сарацин.
В Евангелии от Иоанна сказано, что нет большей любви, как если кто положит душу за друзей своих. Редко те, кто носил гордое звание рыцаря, дружили между собой, чаще соперничали. А если и дружили, то обычно с детства или когда долго находились рядом в походе. Королевские рыцари Людовика IX воплощали, скорее, последний пример. Они родились в разных французских землях, у всех был свой путь ко двору или в охрану его величества, но всех их объединяла общая любовь к своему сеньору и беспрекословная верность долгу. Кто-то происходил из древних, славных фамилий, кто-то хотел впервые снискать славу. И здесь, на единственной дороге в Богом забытом Мониате, они бились впервые не за короля и Господа, не во имя подвигов, а друг за друга. Ибо лишь пока был жив тот, кто подпирал спину, жил и другой. Зная, что никто не расскажет об их последней битве, рыцари сражались так рьяно и неистово, как никогда им еще до этого не приходилось. Они умирали без покаяния, без возможности сказать последнее слово, без надежды. Стоя на трупах поверженных сарацин, коней, равно как и на трупах товарищей, рыцари среди залитых кровью стен домов наглядно показывали далеким безмолвным небесам, что такое отчаяние обреченных. Когда перебитые руки уже не могли держать меч и щит, крестоносцы старались хотя бы задавить своим телом врага, свалив и подмяв под себя. Когда израненные ноги уже не держали, они сражались на коленях или лежа пытались тыкнуть врага мечом или кинжалом.
Вся дорога в несколько слоев оказалась завалена трупами. По ним можно было только карабкаться, чтобы перейти эту страшную, окровавленную преграду. Сарацины отступили, чтобы перевязать раны и ввести в бой новые отряды.
