Гоше де Шатильон вытащил стрелы из щита и кольчуги, а те, что глубоко проникли в его плоть, просто обломал до наконечника. Он, весь истекая кровью, снял и отбросил в сторону шлем, чтобы напоследок хорошенько подышать. Оглянувшись, Шатильон насчитал семерых рыцарей, таких же израненных, но не сломленных, как и он.
Они отошли к узкому переулку у дома, где лежал король.
– Здесь, господа, наше последнее пристанище! – с трудом проговорил он. – Здесь наш рубеж! Я никогда не думал, что смогу убить столько врагов на пустой живот! Давайте же убьем их еще больше.
Как раз в это время в переулок плотной массой стали входить две сотни свежих, еще не побывавших в бою сарацин, жаждущих победы, оскалившихся, предвкушая, как они убьют последних рыцарей короля.
И началась страшная резня.
Король все это время лежал на кровати. Сначала он долго молился, потом стал думать о Маргарите, об их ребенке, который вот-вот должен родиться, о матери и других своих детях. И эти мысли наполняли его душу светом. Он не хотел представлять, что будет с королевством после его смерти, что будем с Маргаритой и остальными в Дамиетте, ведь все это уже неизбежно, а последние минуты жизни убегают.
Когда последние душераздирающие крики разрубаемых на куски рыцарей за стеной дома затихли, король понял – настал его черед. У него не было сил встать и сражаться, но хотя бы попытаться он был обязан. Взяв меч, Людовик сполз с кровати и встал, опираясь на нее, ожидая, когда сарацины войдут. Хозяйка дома голосила в соседней комнате, сбивая короля с мыслей. Он подумал, с какими последними словами или мыслями лучше умереть – о Боге, семье или Франции?
Сарацины вошли толпой, ничуть не испугавшись королевского меча, который Людовик выставил впереди себя, держа обеими, слабеющими руками. Его окружили, грубо схватили за запястье, обезоружили, стали вязать и цеплять тяжелые железные кандалы.
В полубессознательном состоянии короля на корабле отправили в Мансуру. Он плохо соображал, что происходит, знал только, что он пленник сарацин и где-то наверняка должна находится его сдавшаяся в плен армия. Людовик постоянно просил пить, показывая пальцем на рот. Воду ему давали свежую, приятную, чем-то подслащенную. Когда же требовалось поганое ведро, король сам пытался доползти до него и сесть, жестами прося сарацин отвернуться. Попив и облегчившись, он закрывал глаза и путано пытался шептать молитвы.
Когда галера причалила к берегу и короля под руки вывели на сушу, он увидел остатки обоих своих лагерей – полностью опустошенные грабителями и сваленные палатки, мусор, фрагменты оборонительных палисадов. Смотреть на это было очень тяжело. Еще недавно здесь кипела жизнь и большое войско христиан наводило страх на врага, теперь же нет ни лагерей, ни войска.
В Мансуре его поселили в доме султанского судьи Ибрагима бен Локмана. Молодой султан Туран-шах, несказанно обрадованный удачей – захватом французского короля, узнав о тяжелом недуге Людовика, прислал ему своего лекаря, опытного в деле лечения кишечных проблем. Сначала Людовик опасался, что его хотят коварно отравить, но потом, изнуренный поносом, стал покорно пить снадобья и очень быстро пошел на поправку. Борясь с недугом, он и не догадывался, что происходит с его сдавшимися людьми.
Лишь судно, где плыл папский легат, а с ним и Рено де Вишье, смогло прорваться через ловушку, устроенную на Ниле, и добраться до Дамиетты. Сирийские бароны и госпитальеры также смогли ускользнуть от сарацин, находясь в авангарде. Все остальные разделили горькую участь побежденных.
Больных, захваченных на судах, не оказавших сопротивления, а сдавшихся сразу и потому не потопленных и не сожженных, спустили на берег. Видя их плохое состояние, понимая, что выхаживать их дело долгое и неблагодарное, сарацины стали сразу расправляться с ними. Несчастных ставили на колени и обезглавливали, а трупы бросали в Нил. Никакие мольбы не помогали. Методично, не спеша, чтобы остальные видели и тряслись от страха, вооруженные ятаганами сарацины брали из толпы по нескольку человек и убивали. Священники, находившиеся среди этих пленных больных, стали отпускать всем грехи, наскоро исповедуя, пока их самих не волокли на казнь.
Всех здоровых на кораблях или пешком гнали назад, в Мансуру.
