Вошедшие были капитанами кораблей и владельцами целых флотилий. Родом из Генуи, Венеции и Пизы, они доставили армию Людовика сначала на Кипр, потом в Египет, перевезли отряды французов, пришедших с Альфонсом де Пуатье. В гарнизоне, оставленном в Дамиетте, также находились чуть ли не половина итальянцев. Все они очень опасались прихода сарацин и, несмотря на Жана Тристана, взятого королевой на руки, твердо сообщили ей, что собираются покинуть Дамиетту. Это означало, что гарнизон, и так небольшой, будет сильно ослаблен, а оставшиеся в городе христиане станут легкой добычей для врага, так как спастись из Дамиетты без кораблей станет невозможно. Маргарита прекрасно понимала это. Итальянцы выбрали очень удачный момент для себя, так как Оливье де Терм и Роберт Нантский не могли взывать к их чести или чем-либо угрожать, зато королева в страхе легко пойдет на уступки.
– Сеньоры, умоляю вас, не покидайте город, во имя Девы Марии и ее божественного дитя, сделайте это для одной несчастной королевы и ее беззащитного ребенка, которых вы видите перед собой. Без вас нам не выстоять, без вас все здесь погибнут!
– Ваше величество, но нам давно не платили жалованья, и мы голодаем! – ответили итальянцы.
Маргарита хлопнула в ладоши, и появилась служанка, через минуту она принесла ларец королевы дивной работы. Маргарита положила Жана Тристана в колыбель и открыла перед жадным взором капитанов свои сокровища – здесь были не только ее личные драгоценности, но и много золотых монет.
– Вот посмотрите, сеньоры! Отыне у вас не будет ни в чем недостатка! Вам за все будет заплачено. Я скуплю все мясо и хлеб, что найдется в Дамиетте, чтобы вы были сыты!
Генуэзцы, венецианцы и пизанцы погалдели для приличия, но вид золота успокоил их страх перед сарацинами и голодом, и они согласились остаться.
Король отложил в сторону бревиарий – богослужебную книгу с молитвами, которую ему вернули по повелению султана, и с недоумением воззрился на пришедших к нему эмиров.
– Я не могу вам передать ни замки тамплиеров и госпитальеров, ни замки сеньоров в других христианских землях в Сирии и Палестине. Они мне не принадлежат, – тихо, но твердо ответил Людовик, надеясь, что его оставят наедине с молитвенником, раз других предложений от султана нет.
– Ваше величество! – нахмурился эмир Кемаль эд Дин, поднимаясь со скамьи напротив короля. – Так не годится! Вы не в том положении, чтобы отказываться!
Эмир явно прибавил еще несколько веских ругательств, но драгоман их не переводил.
Король положил руку на бревиарий и ответил:
– По-вашему, за то, что султан распорядился меня вылечить, дал мне возможность жить в этом доме, без возможности выйти из него, прислал две одежды из черной тафты с золотыми пуговицами, кормит меня, разрешил быть при мне одному священнику, я сразу соглашусь на любые условия, какими бы невыполнимыми они ни были?
– Вы – король! Для короля нет ничего невыполнимого!
– Разве ваш султан может все?
– Конечно! Он властелин жизней и судьбы всех, кто находится в его владении.
– Да, султан ваш может убить меня или освободить. Но если бы я не был в его власти сейчас, он не мог бы меня казнить. Но может ли он приказать эмиру Дамаска отдать ему Дамаск?
– Вы плохой переговорщик, ваше величество! – проворчал Зейн эд Дин. – Если вы не уступите султану, не выполните его условия, вас сунут в барнакль, а это пытка лютая!
Эмиры ушли, оставив короля подумать. Священник, которого позвал король из числа пленников, был доминиканец Гийом из Шартра, он служил капелланом в Лувре, а когда Людовик отправился в поход, постоянно находился в его ближайшем окружении.
– Ваше величество, – сказал доминиканец, – я сейчас был у ваших братьев. Они в полном здравии, но так же заточены, как и вы. Они передают вам свое почтение и братский привет.
– Благодарю тебя, Гийом.
– Хотите ли что-нибудь поесть? Я пойду и попрошу.
– Мы ели всего несколько часов назад. Я привык поститься за последние несколько месяцев. Уже и не хочется часто есть.
– Вы сильно отощали, ваше величество! Вы вчера переодевались – ребра были видны! Вам бы питаться лучше, ведь султан не отказывает в еде.
– Добрый мой Гийом, как я могу думать о еде и о чем-либо еще, когда мое войско пленено! Мы в такой страшной беде! Мы молимся с тобой днями и ночами о спасении наших братьев во Христе, но вот уже май перевалил за половину, а мы все еще в плену, и султан лишь первый раз прислал к нам послов. Я так виноват, Гийом, перед каждым, кто сейчас в плену, кто погиб из-за моей прихоти прийти сюда! Эта вина невероятной тяжести! Она давит на каждую мою мысль, на каждый мой вдох и выдох, на каждый удар сердца. Я не знаю, что будет дальше, а ведь в Дамиетте моя жена и ребенок, который уж наверняка родился! Там небольшой гарнизон; что, если сарацины не станут вести со мной переговоры, а пойдут и возьмут Дамиетту, схватят Маргариту и дитя? Я с ума схожу от всего этого! Лишь молитва помогает отвлечься.
