Горящие свечи тихо освещали ребёнка, замершего на диване, и человека, спящего в кресле...
Город окутал туман. Словно серые дождливые облака, устав висеть в небе, опустились на землю и теперь медленно плыли по рекам, улицам, площадям. Им не было дела ни до солнца, горящего где-то в вышине, ни до цветов, мечтающих о тёплых лучах. С одинаковым безразличием пропускали они через свои молочно-студенистые тела вереницы машин, ещё пустые лотки с мороженым, кошек, собак, прохожих... В узких улочках, затенённых высокими домами, туман становился таким густым, что сам казался сгорбившимся стариком, бездомной собакой, потерянной плюшевой игрушкой... Порой создаваемые им фигуры выглядели такими реальными, что уже люди, сонно бредущие по городу, начинали казаться призраками, сотканными из воды и холода.
Туман стирал краски, расстояния, крал звуки. Он делал одинаковыми все лица, равнодушными — все души... В тумане легко можно было не расслышать стонов нищего, умирающего на холодных камнях, можно было не разглядеть человека с белой тростью, неловко простукивающего тротуар впереди себя... Можно было не увидеть чужие слёзы, не увидеть боль в глазах... Можно было не заметить, наступить, растоптать... Туман был естественным оправданием, бесспорным алиби... Нас всех не было здесь, был только туман...
Этого ворона тоже должны были растоптать: слишком медленно он брёл по дороге, слишком медленно уворачивался от тонких, острых каблуков, да и летать, похоже, не умел... Но словно какая-то магическая сила охраняла ворона: его не трогали ни кошки, ни люди, и он продолжал плыть в сером мареве, словно весенний кораблик, сложенный из чёрного листа бумаги.
Ворон пересёк большую площадь, повернул налево, прошёл несколько кварталов и остановился напротив небольшого трактира, над дверью которого дремал вырезанный из дерева дракон. Некоторое время ворон будто размышлял о чём-то, потом медленно спустился по пыльным ступеням. Двери из непрозрачного стекла открылись, почувствовав странного посетителя. Он тяжело перевалил через порог — и створки снова закрылись.
«Чудо техники в этом притоне...» — проворчал ворон, неловко запрыгнув на скамейку возле одного из столиков в дальнем углу.
— Не все, кто приходит сюда, обладают зрением или руками, — спокойно ответил сидящий за столом человек.
«В твоих словах всегда слышатся нравоучения, Дала...»
— В словах каждого собеседника содержится мудрость, возможно, мой голос звучит чуть-чуть громче.
«Я не для того проделал такой путь, чтобы слушать твои сказки», — недовольно проворчал ворон.
— А зачем же ты пришёл сюда? — печально спросил волшебник.
Ворон не ответил.
— Мы встречались только раз, в месте, похожем на это, в Йокогаме, — тихо продолжил Дала Вонгса. — Тогда с тобой был светловолосый юноша. Ты пил виски с генералами, рассказывая им, как с помощью твоей страны их крошечные острова станут миром. А твой сын листал потрёпанную книгу со странными знаками, текущими сверху вниз. Он не понимал этого языка и, хотя помнил магические слова, — не произносил их. Он знал, стихотворения нельзя переводить заклинаниями. Стихотворения передаются от сердца к сердцу...
Полковник фон Дитрих замер, даже отблески бумажных фонарей не дрожали в его глазах: впервые за много лет перед ним был человек, в воспоминаниях которого Альфред оставался живым.
— И тогда твой сын подошёл ко мне и попросил перевести пять строк. Я спросил, почему он выбрал именно это стихотворение. Он ответил: «Мне нравится, как оно течёт по странице... Похоже на дождь...» Я ответил ему, что японский — не мой родной язык, но я постараюсь помочь. Ты слышал это стихотворение, Вильгельм?
Полковник молчал.
— Это была книга стихов Исикава Такубоку. А вот стихотворение, которое выбрал твой сын.
«...Даже услышь я эти слова, они ничего бы мне не сказали!.. Они и сейчас ничего мне не говорят!..» — запальчиво возразил полковник. — «Я пришёл не за этим!..»
— Так зачем же ты пришёл сюда? — спросил Дала Вонгса.
«...Мой сын умер... Покончил с собой...» — тяжело выговорил полковник. — «Мой Бог себялюбив и жесток, но Боги, в которых ты веришь...»
— Что ты знаешь о моих Богах? — перебил волшебник, и его тихий голос заполнил всё пространство. — Что ты знаешь о моей вере?.. Ты выпил с генералами в Йокогаме — и уехал. А я остался. Я видел Хиросиму... видел людей, заживо сожжённых войной...
«...Я тоже много чего видел, Дала... Не будем ворошить прошлое...»
