Ловкий Второй, не входя в клетку, освободил Первого и потянул его к двери под пристальным взглядом Злодея, который буквально повис на цепи в десяти сантиметрах от своей жертвы.
Комиссия, волоча ослабевшего Первого, погрузила его в Королевский лимузин, оставив Школу драматического искусства доигрывать свои спектакли.
Второй дал шофёру адрес, и странный караван, состоящий из лимузина в сопровождении эскорта мотоциклов и многоместного скрипучего велосипеда с бултыхающимся балдахином, под вой сирены и бешеный лай больничных собак, среди полной паники полицейских, по очистившейся внезапно улице помчался туда, куда сказал Второй.
И там оказался специальный детский комбинат (тюрьма-ясли-сад), и ликующая комиссия всех освободила, то есть бледных, худых детей вывели, вынесли на руках, а не менее бледная, но жирная охрана испуганно слушалась любого слова Второго.
И Первый взял на руки сразу трёх, двух своих и третьего, кто подвернулся.
Был общий праздник, и народ охотно принял в нём участие, Первому всюду аплодировали, Король со слезами на глазах (всё-таки освободился от Королевы) обнял и расцеловал Первого и тут же назначил его опять Первым.
Был подписан ряд указов – о ликвидации Грота Венеры, Школы драматического искусства, субботних и воскресных воспитательно-зрелищных передач «Спи спокойно» и всех казней, а также специальных детских тюрем.
Мало того, вышел особый указ о неприменении к детям физических наказаний.
По последнему вопросу некоторые в народе остались несогласны, но появившееся вскоре жизнеописание Королевы многое должно было объяснить читателям.
Что касается Второго, то его простили и опять послали четвёртым советником в государство Панголин.
А Первый всё так же добр, но одного он не разрешает Королю: жениться.
Да тот и не особенно хочет.
Один человек лежал в больнице, он уже выздоравливал, но чувствовал себя ещё плоховато, особенно по ночам. И тем более ему мешало, что за стеной все ночи подряд кто-то разговаривал, женщина и мужчина.
Чаще всего говорила женщина, у неё был нежный, ласковый голос, а мужчина говорил редко, иногда кашлял.
Эти разговоры очень мешали нашему больному спать, иногда он вообще под утро выходил из палаты, сидел в коридоре, читая газеты.
Ни днём ни ночью не прекращался за стеной этот странный разговор, и наш выздоравливающий начал уже думать, что сходит с ума, тем более что, по его наблюдениям, никто никогда не выходил из палаты.
Во всяком случае, дверь туда постоянно была закрыта.
Больной стеснялся пожаловаться на шум, только говорил, что плохо со сном, и лечащий врач отвечал: ничего, скоро вы поправитесь, дома всё пройдёт.
А надо сказать, что дома этого больного никто не ждал, родители его давно умерли, с женой он разошёлся, и единственным живым существом в его доме был кот, которого теперь приютили соседи.
Больной выздоравливал медленно, жил с заложенными ушами, но и сквозь затычки он слышал всё тот же разговор, тихий женский голос и иногда мужской кашель и два-три слова в ответ.
Кстати, сам больной уговаривал себя, что если бы он хотел спать, то заснул бы в любых условиях и всё дело просто в том, что пошаливают нервы.
Однажды вечером наш болящий вдруг ожил: разговор за стеной прекратился.
Но тишина длилась недолго.
Затем простучали знакомые каблуки медсестры, эти каблуки затоптались на месте, потом что-то глухо обрушилось, потом забегали, засуетились люди, забормотали, стали двигать стулья, что ли, – короче, какой тут сон!
Больной вышел в коридор, не в силах больше лежать.
Он тут же увидел, что дверь в соседнюю палату, против обыкновения, распахнута настежь и там находится несколько врачей: один склонился над постелью, где виднелся на подушке бледный профиль спящего мужчины, другие присели около лежащей на полу женщины, а по коридору бежит медсестра со шприцем.
Наш больной (его звали Александр) начал беспокойно ходить взад и вперёд мимо открытых дверей соседней палаты, что-то его притягивало к этим двум людям, которые как будто одинаково спокойно спали, с той только разницей, что мужчина лежал на кровати, а женщина на полу.
Задерживаться у дверей было неудобно, и больной стоял у дальнего окна, наблюдая за кутерьмой.
Вот в палату завезли пустую каталку, вот она медленно выехала обратно в коридор, уже с грузом, на ней лежала та самая женщина, и мелькнуло опять это спящее женское лицо, спокойное и прекрасное.
Надо сказать, что Александр знал толк в женской красоте и не единожды наблюдал свою бывшую жену у зеркала (перед походом в гости, например).
И каждый раз, видя очередную волшебницу (бриллиантовые глаза, полуразвёрнутый бутон розы под носом), он представлял себе это лицо перед зеркалом в виде белого маслянистого блина с дыркой на том месте, где потом будет роза, и с двумя чёрными отверстиями там, куда затем вставят бриллианты.
Но тут, в больничном коридоре, Александра как будто кто-то ударил в самое сердце, когда мелькнуло это чужое женское лицо, лежащее на плоской подушке.
