Отец придвигает лист с таблицей. Хватаю его, ощущая, как под кожей бугрятся напряжённые мышцы. Каждый нерв натягивается до отказа, пока не лопается до красных бликов перед глазами. Передо мной банковская выписка на имя Элизы Королев за последний месяц. На фоне многочисленных цифр особенно выделяется шестизначная сумма, поступившая ей в начале недели от российского лица.
– Я попросил своего человека пробить её счёта, чтобы исключить хищение средств. Это прислали сегодня утром, а ты сам решай, как с этим быть, – поясняет папа.
– Думаешь, ей заплатили за отказ Нила?
– Похоже на то, если официально она числилась только у тебя. Платёж, конечно, нехилый для доли, но с учётом обстоятельств не удивлюсь, если это улов и за Алекса, и за другие объекты.
Комкаю бумагу в кулаке, морщась от адской головной боли. Череп будто сдавило металлическим ободом от мыслей, скачущих наперебой друг с другом. Не могу поверить, что Смуглянка оказалась с двойным дном. Какое оправдание можно этому найти?
– Те помещения – дешёвка в нынешних реалиях, – озвучиваю мысли вслух. – Что там, клад зарыт в подвале? На кой чёрт они ей сдались?
– Это лучше узнать у неё.
– Почему ты не сказал Нилу о подделке?
– Мэтт, ты считаешь, какой-то левый мужик для меня важнее собственного сына? По большому счёту, он остался доволен новым объектом. А главное, сохранена репутация твоей компании. Или ты предпочёл бы воевать со мной в суде? – На его лице появляется добрая отеческая улыбка, но в данную минуту она не производит никакого эффекта.
Сейчас мало что способно унять развернувшуюся во мне бойню. Я готов рвать и метать. Желание швырнуть в Элизу её ложь нарастает огромным комом, но я давным-давно зарёкся ни перед кем не демонстрировать свои слабости и плохо защищённые места. Я обязан остыть, вернуть присущую чёрствость и холодность разума, обдумать дальнейшие действия.
– Спасибо, – из-за сухости в горле благодарность выходит грубоватой, но отец понимает и принимает моё состояние. Не лезет в душу.
Он выдержанно кивает, окинув меня обеспокоенным взглядом.
– Мне жаль, что так вышло. Поверь, я бы очень хотел, чтобы это всё оказалось неправдой.
Отец беспокоится, знаю. Он никогда не проявлял телячьих нежностей и в силу характера, и в силу профдеформации, тем не менее я всегда ощущал его заботу. С самого детства. В интересе к моей жизни, в принятии любых моих решений, в любимой его фразе: «Я в твоей команде»…
Ничего не ответив, встаю с кресла, намереваясь уйти. Первый порыв прыгнуть в машину и рвануть к себе выглядит заманчивым, но оставлять стерву в семье не буду. Видеть её тоже не хочу, иначе сорвусь. В эту секунду мне остро нужен не огонь, сжигающий заживо, а отрезвляющий лёд, способный заморозить каждую клетку, отвечающую за чувства. Притупить ощущения, как сильный анестетик.
В ближайшем доступе есть всего одно место, где я приду в необходимое равновесие. Туда и иду.
***
Настоящее, неделю спустя
Ворошу в памяти диалог с Самантой, заставшей меня в конюшне возле стойла Беркута, но он вспоминается с трудом. Я смотрел на бывшую, она что-то щебетала, теребя мою ладонь, а я и не вникал, оглушённый тем осознанием, что, находясь наедине с ней, испытывал ноль эмоций. Ни-че-го. Ни симпатии, ни антипатии, ни тем более злости из-за измены в прошлом. Посторонняя женщина и не более. Чужая. Оставленная в прошлом.
Саманта притащилась не в самый лучший момент моей жизни. Я как раз смаковал агрессивный коктейль из ярости и гнева из-за новостей, преподнесённых отцом. По этой причине и не думал сглаживать углы при разговоре с оттенком дешёвого флирта. Смутно припоминаю её речь, зато на подкорке отлично отпечатался финал.
«Мэтт, Рид – моя огромная ошибка. Давай попробуем снова… пойти по одной дороге?»
Я окинул её позабытое лицо скептическим взглядом и произнёс:
«Давай…»
Саманта обрадовалась на первом слове и, не дослушав конец фразы, кинулась мне на шею. Мою непроницаемую физиономию она проигнорировала, поэтому я поспешил остудить её концовкой: «… но в разных направлениях».
Реакция бывшей стёрлась из воспоминаний так же, как и наш путь до шатра. Всё, что видел перед собой: карие глаза, выражающие лицемерное беспокойство. А потом серое полотно дороги в свете фар, музыка на фоне и нескончаемый поток мыслей, ни на йоту не внёсший ясность в поступки девушки, сидящей на соседнем сиденье. Ясность могла внести она одна, а я хотел уничтожить её молчанием, не растрачиваясь на выброс пара. До каких пор Элиза планировала скрывать свою двуличность?
Но я рад, что Сэм присутствовала на празднике. Благодаря этому до меня дошло главное: неприязнь к ней была не более чем бегом по накатанной. Привычкой ненавидеть, пустившей свои корни в возрасте максимализма, когда многое видится «слишком».
В то время я всех женщин на автомате закрасил чёрным, сделав их безликими созданиями для закрытия мужских потребностей. Но тут в моей жизни появилась красочная, мать его, акварель. Один мазок, второй, третий. И вот, чёрный уже вовсе не чёрный, а цветной.