Слева от нее, много ближе, чем шла битва, раздался глухой влажный звук меча, вонзившегося в плоть. Темноту пронзил громкий испуганный вопль. Келси спряталась за Булаву, который поднял меч.
– Ты спас жизнь Королеве, разбойник, и мою тоже, – прошипел он. – Пока ты не представляешь для нее угрозы, я не стану чинить тебе препятствий. Но сейчас убирайся, пока не навлек на нас их всех.
– Договорились, – ответил Ловкач. – Уходим.
Он вскочил в седло, снова превратившись в темный силуэт на фоне неба.
– Удачи тебе, Королева Тирлинга. Надеюсь, мы встретимся снова, когда с этим будет покончено.
Все еще красная от смущения, Келси нащупала застежку второго кулона, надела его на шею и заправила под рубашку. Там тут же начало что-то происходить: она услышала треск, будто от статического электричества, а сердце ее бешено заколотилось, отдаваясь стуком в ушах.
Ловкач и его спутники развернулись и поехали дальше по перевалу, вслед им понеслись новые предупредительные выкрики и вопли ужаса со стороны лагеря. Тем временем Келси со своими тремя стражниками отползла за валун, подальше от сражения, и, усевшись на землю, стала вглядываться в устье перевала.
– Сэр? – спросил Пэн.
– Потом, Пэн.
Келси ожидала, что Булава начнет отчитывать ее, но он не стал. Она видела тусклый блеск его обнаженного меча и другого металлического предмета, должно быть, булавы. Но они блестели не от лунного света, блик был голубым. Она опустила взгляд и поняла, что это два ее камня сияют теперь так ярко, что их видно даже сквозь ткань. Девушка закрыла их правой рукой, пытаясь заслонить свет. Из гущи сражения донеслись новые крики, которые на этот раз никак не утихали. У Келси упало сердце.
Пэн высунулся из-за валуна, чтобы посмотреть, что происходит.
– Они снова зажгли костер.
– Недоумки, – пробормотал Булава. – Теперь Веллмер быстро их перестреляет.
Келси выглянула из-за его плеча и вдруг поняла причину своей внезапной тревоги.
– Это женский голос.
Пэн передвинулся на пару футов от валуна, и даже при слабом свете от далекого пламени Келси увидела, как побледнело его лицо.
– Господи.
– Что там такое?
– Женщины, – его голос доносился словно сквозь толщу воды. – Они подожгли клетку с женщинами.
Даже не успев задуматься, Келси сорвалась с места.
– Госпожа! Черт возьми! – крики Булавы доносились откуда-то издалека. Женские вопли эхом отражались от скал, наполнив собой ночной воздух от горизонта до горизонта. Оба сапфира выбились из-под одежды, и в их голубом сиянии Келси видела каждый валун, каждый стебелек травы. Бегунья из нее всегда была никудышная, но камни придавали ей сил, и она бежала быстрее, чем когда-либо, стремительно приближаясь к разгорающемуся огню.
Жавель не понял, что произошло. Он пошел за факелом для Торна, едва отдавая себе отчет в своих действиях. Все его мысли были только об Элли и о том, что случится с ней, если их план провалится. Он чувствовал, что люди Торна проигрывают. Они недостаточно быстро потушили костер, и лучники успели подстрелить немало людей на склоне, потому что теперь он на каждом шагу натыкался на трупы. Пока он искал факел, появились еще всадники. При звуках их приближения Торн запаниковал, и стало ясно, что это не его люди. Битва будет проиграна, и что тогда станет с Элли?
Наконец Жавель отыскал оброненный кем-то факел за кострищем и вернулся с ним к Торну, который, не поблагодарив, схватил его и скрылся из виду.
«
Когда началось нападение, узники снова нашли в себе силы кричать и теперь громко звали на помощь. Это настолько сильно напоминало звуки скотобойни, что Жавелю хотелось зажать уши. Он подумал, что надо попытаться вытащить беременную женщину, но это было бы сущим безумием. В темноте ничего не было видно, и ему было страшно. Ему вспомнились разгульные ночи в Кишке, когда он лениво мечтал, как будет ловить торговцев детьми, отдавать их в руки правосудия, совершать геройские поступки. Но потом всегда наступало утро, и солнечный свет и похмелье рушили все его грандиозные планы. Он подумал о Келлере и о пленных молоденьких девушках. Некоторые были изнасилованы: Жавель уже не мог отрицать этого, даже перед самим собой. Одна из них, которой было никак не больше двенадцати, всю дорогу от Хеймаркета надрывно плакала.
Но здесь утро не наступит, внезапно осознал Жавель. А в темноте можно столько всего сделать.
