Владыку приволокли, в чём нашли — без короны, в тёмной хламиде, с бокалом в руке. Отстранённо подумав, что Трандуил, по своему обыкновению, пил винишко на террасе, начала унижаться уже перед ним, сбивчиво умоляя помочь и обещая за это всё, что угодно.
Он посмотрел своими сиреневыми очами, и во взгляде было столько всего намешано: гнев, укор, сожаление — и что-то ещё, и что-то ещё… у меня руки затряслись, потому что я не понимала этого взгляда. Молча смотрела, не в силах говорить.
Что-то для себя решив, он поставил бокал на столик:
— Еmma vhenan, — о, каким узнаванием, каким теплом ощутились этот мягкий голос и это обращение, никто меня больше так не называл! — Я… понимаю, какое счастье для женщины понести и что ты сейчас чувствуешь. Помогу, чем смогу, и ничего ужасного взамен не потребую. Есть пределы моей подлости, — он невесело усмехнулся.
Хлюпая носом и немного успокаиваясь, пробормотала:
— А! Они есть потому, что ты сказочный король.
Он только засмеялся.
— Немедленно поменяйте простыню и обмойте богиню. Кровь притягивает кровь, её нигде не должно быть. Позовите эру Ардариэля, — Трандуил встряхивал разгорающимися кистями.
Окружающие двигались медленно, как в страшном сне, и он рявкнул:
— Быстрее!!! — и тут-то все забегали.
Стояла босыми замёрзшими ногами на холодном полу, и тело было в безнадёжном липком холодном поту, а внутри были кровь и огонь, и такая же ужасная безнадёжность; но вот простыню поменяли; меня раздели, обмыли и вытерли, и уложили на сухое.
И сказочный король возложил на меня свои сияющие руки.
Проснулась от спокойного тихого разговора.
Полежала с закрытыми глазами, с ощутимой радостью вспоминая, как золотистое пламя пронизывало тело, как уходили безнадёжность, отчаяние и накопившаяся от страха усталость; как вместо крови и болезненного жара в животе начинала ощущаться здоровая безмятежность, и как я, засыпая, благодарно и доверчиво цеплялась за Трандуила, всё вытягивая и вытягивая из него это тепло, эту золотую силу — и он отдавал без счёта, не жалея.
Чувствуя, что выспалась, что хорошо мне, и что, самое главное, драгоценный ребёнок остался при мне и что он жив, счастливо вздохнула и открыла глаза.
Тёмный и Светлый тихо беседовали, сидя в креслах. На столике между ними стояли кувшин и бокалы. Вздохнула, подумав, что никогда не чаяла увидеть их мирно выпивающими, вместе и на равных.
— Тuile, весна моя, доброе утро, — Трандуил внимательно посмотрел и явно в мыслях пошарился, и остался доволен.
Я осталась довольна гораздо менее, оценив размеры синяков у него под глазами, и виновато вздохнула.
Он усмехнулся:
— Это пройдёт. Счастлив, что помогло, — и, обернувшись к Ганконеру, кивнул, — элу Ганконер, позвольте откланяться. Я зайду позже, проверить состояние богини и плода; наши договорённости в силе.
В его голосе впервые при произнесении королевского поименования «элу» не чувствовалось насмешки, и Ганконер так же изысканно и с вежливостью попрощался.
И тут же стало понятно, что сдерживал себя: кинулся, сжал руку, заглянул в глаза; хотел что-то сказать — и смолчал. Я заплакала. Он гладил по волосам, по спине и шептал:
— Обошлось, обошлось… не надо плакать, тебе вредно, надо быть спокойной и весёлой, — и я сквозь слёзы улыбнулась ему.
— Ты поживёшь здесь до родов, чтобы не рисковать путешествием, и владыка Трандуил согласился остаться на это время.
Опустила глаза, думая, что Трандуил мог за это попросить и что за договорённости, про которые он упомянул. Выяснилось, что владыка, с точки зрения Ганконера, был весьма сдержан и благороден: он помогает дракончику родиться и уезжает. В день совершеннолетия моего сына владыка вернётся, и между ним и Ганконером произойдёт честный поединок. Но это он бы и так сделал, а условие его помощи в том, что я улыбнусь победителю, кто бы им ни стал, и, если это будет Трандуил, то беспрекословно уеду с ним в Эрин Ласгален, даже не дожидаясь коронации сына. Такие дела.
— Владыка боялся, что ты проклянёшь его и останешься с сыном, и что сложно будет уговорить тебя… эльфийки очень привязаны к детям, и он не знал, чего ждать. Поэтому выставил условие. Но не бойся, я уверен в себе, я убью его. Мы проживём вместе долго, глядя, как меняется Арда, как цветёт наше королевство, дождёмся внуков, — лицо Ганконера было светло и голос мечтателен.
Меня ничья победа не порадовала бы, но условие я сочла… щадящим. И только хрипло спросила:
— В каком возрасте у эльфов наступает совершеннолетие?
Услышала безмятежный ответ:
— В четыреста лет, Блодьювидд.
Давясь истерическим смехом, с облегчением выпалила:
— Ну, столько я не проживу!
Ганконер изумлённо поднял шелковистую бровь:
— Но почему? В этом теле ты проживёшь лет пятьсот… а там посмотрим. Я понимаю, что богиня любви не примет чужое тело, и не предлагаю тебе такое; но думаю, за это время я смогу создать тело, достойное тебя…
Не удержалась и фыркнула:
— Из говна и палок?
Ганконер мечтательно, мягко улыбнулся:
— Из слив, из смокв, из виноградной крови царей, моя прекрасная, будет создано тело, достойное принять твоё пламя…
