Поэтому месяц переговоров со всеми склоками и дрязгами при утряхивании допсоглашений прошёл мимо меня, касаясь слуха исключительно забавными анекдотиками, приносимыми Силакуи.
Присутствовать попросили только на генеральной ассамблее, где плоды переговоров собрались подписывать.
Со странным чувством посмотрела на наряд, приготовленный для ассамблеи — он был таким эльфийским: невыразимая простота и строгость кроя, плавность и текучесть линий; цвет и рисунки в обязательном порядке гармонируют со временем года. Раз уж начало ноября и первые снежные мухи падают на медь и бронзу дубовых листьев, так и платье медного шёлка с льдисто-серой вышивкой: дубовые листья и руны выплетались на ткани сложным орнаментом.
С восхищением и печалью вглядывалась в красавицу с тревожными глазами в зеркале. Её (меня!) даже высокий орочий хвост из косичек, разлетающихся при каждом движении, красил, и грубоватые кованые украшения орочьей же работы, которыми заканчивалась каждая косичка, казались золотыми мелкими листочками, несущимися с осенним ветром.
— Эльфы шили? — повернулась к Силакуи, и украшения в волосах тоненько звякнули, а платье зашуршало ветром и листопадом — оно даже в звуках было осенним.
— Мастер Аеллиан Торнарион из лотлориэнской делегации, это его подарок, — Силакуи польщённо опустила глаза, видимо, радуясь, что я смогла оценить шедевр.
Да, всё-таки прекрасные существа… и мира очень хочется, чтобы они не гибли в этих войнах, и их волосы не становились орочьими украшениями.
Прижала руки к груди, слегка поклонилась:
— Передай мастеру моё восхищение и благодарность. Оно прекрасное, — лучше поблагодарить через Силакуи, раз подарено тоже не напрямую.
— Да, — Силакуи отвечала скорее на мысли, чем на слова, — элу Ганконер ревнив, и подарок может воспринять благосклонно принятым знаком внимания, если ты публично поблагодаришь дарителя.
И тут до меня дошло! Ганконер же становится, так сказать, «рукопожатным»! Его теперь каждый может вызвать! Набрала воздуха, чтобы спросить, но Силакуи покачала головой:
— Ну, шансы на победу есть только у владыки Трандуила… но ты не бойся, никто не станет убивать на глазах у беременной отца ребёнка. Даже если б могли. Только в случае, если он вызовет первый — или если этого пожелаешь ты. Платье — дар бескорыстного восхищения, не более.
Выдохнула, успокаиваясь. Уняла дрожь — как просто стало заставить меня трястись! — и вышла из комнаты, надеясь, что потрясений никаких более не случится.
Одетый в чёрное Ганконер на фоне великолепия нарядных эльфов выделялся, как горелый пень посерёдке пышного осеннего цветника.
Забеспокоилась, когда он с ухмылочкой рассмотрел моё платье:
— Эру Торнарион превзошёл себя. Это, пожалуй, его лучшее творение. Госпожа Силакуи, передайте маэстро моё восхищение… и пожелания дальнейшего цветения его таланту; надеюсь, не случится ничего, что могло бы этому помешать, — безмятежно так сказал и учтиво поклонился.
Я уже достаточно поднаторела в общении с душкой Трандуилом, чтобы уловить угрозу в льстивых словах, и только вздохнула, подумав, сколько общего оказалось у Тёмного и Светлого владык. Впрочем, удивляться не приходится — Ганконер рос и воспитывался в Лихолесье; у кого ж ему было набираться всякого, как не у Трандуила.
На ассамблее столы стояли огромным кругом, и я, подслеповато щурясь, уже с ожиданием посмотрела на самые дальние от себя — точно, Трандуил с Леголасом были там. Так за всё время словом и не перемолвлюсь.
Может, и к лучшему: какой я сейчас кажусь им — с орочьей причёской и украшениями, у них на глазах евшая сырое мясо? Это не считая того, что не последовала за араненом, когда могла. Что он обо мне теперь думает? Вот интересно, на каком расстоянии Трандуил способен читать мысли? Через зеркало, например, не мог…
«Метров с тридцати, так что сейчас твои не читает», — кошачий голосок Силакуи тут же зашептал в голове.
Я приняла к сведению и как-то подуспокоилась: чего переживать о том, на что повлиять нет возможности. Слушала без интереса превыспренние речи на староэльфийском, смотрела, как подписываются бумаги, а более всего думала о том, что хочется спать. Непонятные разговоры утомили, немного знобило, и я в полудрёме, прислонившись к спинке кресла, ждала, когда меня с миром отпустят.
Совсем без позора не получилось: по возросшему, с ноткой облегчения, гудению дипломатического шабаша я догадывалась, что дело идёт к концу, и начинала мечтать о том, как доберусь до постели — и тут оно произошло.
Уловила, что всё пошло не совсем по протоколу, когда фигура в дальнем конце зала, с вызовом выпрямившись, что-то резко сказала — так, что было слышно везде. Больно прикусила губу, поняв, что это аранен. Сон пропал, сердце заколотилось наперегонки с собой. Вцепившись в ручку кресла, пыталась понять, что случилось, глядя в дальний конец зала, где для меня всё сливалось в мельтешении цветных пятен, и одновременно косясь на сидящего и вроде бы пока спокойного Ганконера; в панике посмотрела на Силакуи, и кошачий голосок в голове заговорил:
