Порыв радости – почти восторга – подхватил Маркуса, как волна. Этого-то он и желал, по такой возможности и тосковал безмолвно на протяжении стольких гнетущих, мучительных недель в Порте-Оливе. А теперь Бог преподносит ему все на золотом блюде.
Он упрямо мотнул головой:
– Не могу. Китрин в Кемниполе. Я обязан ее защитить.
– Вы уверены, что сумеете?
– Да, – кивнул Маркус.
Кит предостерегающе повел пальцем. В мягкой улыбке проступили одновременно и веселье и горечь.
– Не забывайте, с кем беседуете. Я знаю салонные фокусы, – напомнил он. – Вы уверены, что сумеете защитить Китрин?
Маркус взглянул на грязные руки с треснувшими, а то и вовсе сломанными ногтями – напоминанием о том, как пытался содрать оковы. У него нет ни клинка, ни даже мелкой монеты на еду. К горлу подступил комок.
– Нет.
– И я нет, – в тон ему отозвался Кит. – И Ярдем знает, что не сумеете, и эта неприятнейшая дама-нотариус, присланная банком. Я даже готов побиться об заклад, что Китрин от вас ничего и не ждет. Если у нее возникнет нужда в защите, не думаю, что она будет покорно сидеть и дожидаться, когда приемный отец придет на выручку.
– Она мне не дочь. У меня и в мыслях нет считать ее дочерью.
– Как скажете, – кротко ответил Кит.
– Ладно, – буркнул Маркус. – Еще немного, и это начнет меня раздражать.
– Маркус, мне представляется, что ваше время в Порте-Оливе истекло. Если для вас и существует способ вернуться в здешнюю жизнь и соорудить из нее нечто вроде доспеха, который не будет жать при надевании, то я такого способа не вижу.
– Пусть сначала Китрин возвратится. Пусть она окажется в безопасности.
– Безопасности не бывает, Маркус. Ни для кого. Никогда. Мы оба это знаем. Насколько я вижу, вы ищете благородное дело, ради которого стоило бы умереть. Так вышло, что такое дело у меня есть. Если мы преуспеем, Китрин будет спасена, а с ней и бессчетное число других невинных людей. Хотите – скажите мне, что предпочитаете вернуться и по-прежнему выбивать из должников деньги банка, тогда я уйду.
Внутри у Маркуса потяжелело; правда давила на него так, будто его зарыли в мокрый песок. Все же он сумел изобразить улыбку:
– Снимете с меня оковы перед уходом?
Кит поднялся, положил руку Маркусу на плечо и повернул его спиной к себе. Через несколько мгновений путы, опоясывавшие его целую вечность – по крайней мере, так теперь казалось, – рухнули на пол. Маркус потер запястья, наслаждаясь свободой вновь распоряжаться собственным телом.
Голубь впорхнул в окошко и устроился на насесте.
Кит отступил на шаг. Молчание между ними было соткано из солнечных лучей и ожидания, пронизанного страхом. Маркус не раз отдавал в руки этого человека собственную жизнь. Он знал, что сейчас может развернуться, уйти, обрушить месть на Ярдема и вновь попытаться отыскать Китрин. Эта мысль по-прежнему казалась невыразимо приятной и, как все приятное, не вызывала доверия. Кит ждал.
Дурацкая затея. Обреченная с самого начала. Лезть в древние тайны и разрешать конфликты мироздания величественным жестом, преобразующим разлад в безупречную гармонию, – детские мечты для тех, кто не знает жизни.
– Эти ваши жрецы. С их богиней. Они вправду так страшны, как вы описываете?
– Полагаю, что да.
– А волшебный меч – где его искать?
– В реликварии на северном берегу Лионеи.
Маркус кивнул.
– Нам нужна лодка, – сказал он.
Под ударами Доусон стоял, сцепив зубы. Истязатели по большей части были молоды – он помнил их имена, знавал их отцов. Как минимум двое играли в детстве с Викарианом. У входа торчала лохань с водой: мокрая кожа плетей резала сильнее, чем сухая. Кто-то орудовал палкой или толстым древком от боевой секиры. За короткий срок юношей империи, в жилах которых текла благороднейшая кровь, успели превратить в головорезов, готовых на что угодно. Доусон держался на ногах до последнего; когда подогнулись колени, вокруг грянул хохот. Ни защититься, ни ответить, ни прикрикнуть. Оставалось лишь сцепить зубы и не позволять себе ни звука – чтобы не радовать истязателей. Скорее всего, молчание только подхлестывало их жестокость. Что ж, пусть. Легкие пути – не его удел.
Очнулся он на полу, под потоком воды из бадьи. Отфыркиваясь, попытался глотнуть воздуха из малого пространства между каменными плитами и струей. Незнакомый голос велел прекратить; кто-то пнул Доусона в бок так же бездумно, как пнул бы ленивого пса.
Его подхватили за руки и подняли. В голове шумело, сознание туманилось, происходящее воспринималось словно издали. Его тащили в место, где ему не хотелось быть; он помнил лишь, что роптать – недостойно. Открылась дверь, его бросили на тонкий слой вонючей соломы, которая показалась удобной, как домашняя постель. Мозг на время отключился. Первое, что Доусон почувствовал, очнувшись, – мягкая ткань, очищающая жгучие раны на ребрах, где рассекло кожу. Все болело. Лоскут, прикасающийся к ранам, держал в руках старик с цепями на запястьях и шее, в грязной рубахе. Доусон бесконечно долго вспоминал, где видел его прежде.
– Благодарю, ваше величество, – наконец сумел выдавить он.
