Горло оказалось сведено судорогой – голос звучал задушенно, будто кто-то сдавливает шею.
Король Леккан кивнул.
– Не спешите разговаривать, – ответил он. – Отдохните.
На короле Астерилхолда – никаких отметин. Ни кровоподтеков на лице, ни застарелых пятен крови на тюремной одежде. И это человек, который замышлял убить принца Астера. Зато Доусона жестоко избивали всем на потеху. Не то чтобы он считал это нечестным – барон вполне понимал разницу между обращением с врагом и обращением с предателем. Однако его палачи попросту не видят, что они-то и предают сейчас традиции Антеи и ее величие. Именно они вверяют престол кровожадному клоуну и его чужеземным повелителям.
Впрочем, в этом есть и вина Доусона. Нельзя было соглашаться на то, чтобы Паллиако стал опекуном принца. Решение казалось в тот миг таким удобным и безобидным. Откуда было знать, что это искра в сухом лесу…
Он перевернулся на бок под возражения короля-врага, с усилием приподнялся и сел. Его чуть не стошнило; спасало лишь то, что желудок пуст. Камера оказалась меньше, чем он думал. Десять локтей в ширину, двенадцать в длину. Даже в его псарнях помещения просторнее.
Открылась дверь, вошел верховный жрец. Былую приятную улыбку смыло, будто ее никогда не было. Взамен – ни сердитого взгляда, ни нахмуренных бровей: лицо Басрахипа походило на каменную маску себя самого. Никакой мимики. Доусон с удовлетворением разглядел толстую повязку под одеждой, где пришелся удар его клинка. Следовавшие за жрецом четверо стражников в кожаных доспехах, вооруженные мечами и кинжалами, остановились в дверях, будто личная охрана короля. Доусон, повернув голову, выплюнул ярко-алый сгусток крови.
– Где принц Гедер? – спросил Басрахип.
Голос рокотал, как дальний гром.
– Принца Гедера не существует, – ответил барон.
– Ты его убил.
– Нет. Он не принц. Он лорд-регент. Это не то же, что принц. Принц и король у нас Астер, а Паллиако не более чем местоблюститель, пока Астер не займет престол своего отца.
Жрец сощурил глаза:
– Где Гедер Паллиако?
– Не знаю.
Кто-то из стражников вытащил кинжал. Опять пытки. Доусон устыдился собственного порыва отшатнуться от угрозы.
– А юный принц? Астер?
– Я искал его с самого начала.
– Чтобы убить.
– Чтобы принести к его ногам мою верность и мой меч. Против вас с Паллиако.
Лицо Басрахипа наконец хоть что-то выразило. Широкие брови дрогнули и сдвинулись. Он сел на землю напротив Доусона, подобрав под себя ноги. Барон видел, как переглянулись в замешательстве стражники.
– Ты говоришь правду, – сказал жрец.
– Вы не стоите того, чтобы вам лгать, – холодно процедил Доусон.
Лицо Басрахипа сделалось удивленным почти до смешного.
– Ты считаешь правду оскорблением, лорд? Да ты испорчен до глубины души!
– Я не намерен давать вам отчет о своих убеждениях, – ледяным тоном отчеканил барон. – Вы не более чем ком грязи, всплывший с речного дна в Кешете и пытающийся встать в позу. Вы недостойны чистить мне башмаки. Вам не пристало ходить по городу, где царствовал Симеон. Вы не заслуживаете воздуха, которым он дышал.
– А! – сказал жрец, будто что-то понял. – Ты привязан к этому миру. Тебя пугает пришествие справедливости.
– Я не боюсь ни вас, ни вашей блудливой богини.
– Не боишься, – подтвердил Басрахип. – Это тоже ошибка. Но ты не можешь сказать, где принц Гедер, поэтому ты ничего не значишь. Ты проиграл, лорд Каллиам. Все, что ты любил, уже сгинуло.
Доусон закрыл глаза. Хотелось зажать уши ладонями, отвернуться к стене – как школьнику, не желающему слушать назидания. Однако он знал, что жрец прав. Доусон делал ставку на то, что Паллиако можно остановить. И проиграл. Не важно теперь, что Доусона Каллиама запомнят как предателя. Жить ради посмертной славы – всего лишь способ заискивать перед еще не рожденными. Значимым оставалось лишь то, что его страна отнята у законных правителей. И даже не отнята. Ее добровольно отдали.
Все кончено.
Нападение на особняк Клинна было безжалостным. Ни звона мечей, ни шквала стрел. Два дня жрецы кричали в рупор. Голоса сделались навязчивее, чем мухи. Те же слова, вновь и вновь: вы уже проиграли, вам не победить. Сперва Доусон показывал пример непокорности и презрения. Они что, собираются нас убить словами? Пусть кричат, пока не вернется Банниен. Если не Банниен, то Скестинин. Час, потраченный жрецами на крики, – это час, приближающий их гибель.
Однако смех и бравада медленно и неотвратимо стихали. Доусон все больше подозревал, что угасает и надежда. Вдруг время работает на врага и очередной день не принесет ни радости, ни облегчения? Вслух он этого не говорил, да и другие тоже. Однако в глазах все читалось вполне ясно.
